Мясник Стью

Дальше — мясо. Но не то мясо, которое Чед видел в супермаркете. На крючах, в прозрачных пакетах, в контейнерах со льдом — плоть. Куски, нарезанные ровно, как в мясной лавке. Кожа — свёрнутая в рулоны, белая, розовая, тёмная. Органы в стеклянных банках: печень, почки, что-то, у чего не было названия, что-то маленькое, что-то, что могло быть сердцем. На каждом контейнере — бирка, но буквы на ней не читались: расплывались, как мокрый графит, будто сама лавка не хотела, чтобы он знал, что именно ему продают.

Чед стоял посреди этого и не двигался. Воздух был тяжёлым, сладковатым, с нотой цитруса — откуда-то сзади, из-за разделочной стойки, которую он не видел, но чувствовал. Он хотел повернуться, но не мог, потому что в этом месте тело не подчинялось, а только слушало.

И тогда из-за стеллажа вышел силуэт.

Высокий. Рост под два метра. Чёрная рубашка, чёрные брюки. На ремне — бита. Бинты на руках, белый фартук. Лица не было видно — не потому что в тени, а потому что его не было. Пустота в форме человека. Только два зелёных глаза — светлых, не мигающих — и запах: застойный, сладковатый, как воздух в запечатанной банке.

Силуэт сделал один шаг. Беззвучный.

Сон обрывался.

Чед садился в кровати, мокрый от пота, и хватался за одеяло. Сердце колотилось. Он смотрел на часы: 3:47. Или 4:12. Или 2:33. Всегда разное, всегда ночью. Лора спала рядом, ровно дыша, и он слышал, как она дышит, и это было единственным звуком, который доказывал, что он ещё здесь.

Он думал: ничего страшного. Просто сон. Просто стресс. Просто старое, которое не отпускает.

Он засыпал снова.

— Утро. Работа. Чед ехал в офис, слушал радио, пил кофе из бумажного стаканчика, смотрел на дорогу. Всё было нормально. Всё было правильно. Он улыбался коллегам, говорил «доброе утро», открывал ноутбук, проверял почту. Обычный день. Обычная жизнь. Новая жизнь, в которой нет ни Дженнифер, ни Сьюзи, ни Стью, ни молотка, ни апельсинов.

Вечером он возвращался домой. Лора готовила ужин. Кевин бегал по гостиной с машинкой. Эмма сидела на полу и рисовала. Чед садился за стол, ел, шутил, был отцом. Нормальным отцом. Тем, которым не был в первой жизни.

А потом глюки начались.

— Первый раз — за ужином. Чед смотрел на Кевина, и вдруг мальчик изменился. Не лицо, не волосы — а что-то вокруг. Свет стал другим, желтее, теплее, будто лампа заменилась на ту, что висела над кухонным столом в старом доме. Кевин, четырёхлетний, сидел за столом — но не в этом доме, а в том. Чед видел обои: бежевые, с мелким узором, те самые. Видел дверцу холодильника, исцарапанную магнитами. Видел разделочную доску на столе — и апельсин, мокрый, с шершавой кожурой.

Кевин сказал: «Пап, а можно мандарин?».

И Чед услышал не голос Кевина, а другой — тоньше, с другой интонацией, с другой нотой, которую он не слышал тринадцать лет, но узнал мгновенно. Стью. Десятилетний Стью, который сидел на этом же месте и просил апельсин.

Чед моргнул. Кевин сидел в этой кухне, в этом доме, с этой лампой. Никаких бежевых обоев. Никакого холодильника с магнитами. Мальчик смотрел на него с обычным детским выражением: «Пап, ты чего?» — Ничего, — сказал Чед.

— Мандарин? Давай после ужина.

Глюк ушёл. Но Чед весь вечер чувствовал запах цитруса, который не был.

— Второй раз — через три дня. Чед сидел в гостиной, читал новости на телефоне, а Эмма играла рядом с кубиками. Она строила башню, и башня падала, и Эмма смеялась — звонко, по-детски, и Чед улыбнулся, а потом улыбка застыла, потому что смех не закончился. Он продолжался — тот же звук, та же нота, но комната вокруг изменилась. Кубики стали карандашами. Эмма исчезла. На её месте — мальчик, светло-каштановые волосы, зелёные глаза, сидит на полу, рисует, и грифель вдавливается в бумагу так сильно, что лист прогибается. Стью. Десятилетний Стью, который рисует крипипасту и не знает, что через несколько недель его мать сорвёт постеры со стен.

Чед выронил телефон.

— Папа?

Эмма. Двухлетняя Эмма. Сидит среди кубиков. Смотрит на него.

— Папа, кубик упал.

Чед поднял телефон. Руки тряслись. Он извинился, сказал, что устал, лёг спать рано, но не спал — лежал и смотрел в потолок, и в темноте ему казалось, что обои на стене — бежевые с мелким узором.

— Глюки приходили каждый вечер. Иногда — днём. Иногда — на работе, когда он смотрел на монитор и вдруг экран становился разделочной доской, а клавиатура — ножом, и запах цитруса стоял так резко, что коллеги оборачивались. Чед начал пить кофе литрами, не спал, не ел, ходил на работу как зомби. Лора спрашивала, что с ним. Он говорил: «Работа. Стресс. Пройдёт».

Не проходило.

Однажды вечером — Чед не помнил какого числа, потому что после не записывал и не считал — он сидел в кабинете. Дома. Лора уложила детей и ушла к себе. Чед был один, в тишине, и тишина была такой, какой не бывает: не пустая, а полная. Тишина, в которой что-то listens.