Мясник Стью

— —

Стью возвращался домой после очередной драки — в синяках, с разбитой губой, в своей привычной серой толстовке, белой футболке, синих джинсах и чёрных кедах. Он не хотел драться. Просто в тот момент казалось, что если не ударить первым, мир ударит тебя так, что уже не встанешь.

А дома его уже ждал Чед Уокер. Седой — он поседел быстро, ещё когда из радио переходил в телебизнес, а оттуда — в серьёзные деньги. Пыльно-голубые глаза, щетина, тяжёлый взгляд. Когда-то он был блондином, а теперь выглядел так, будто сам город стёр с него цвет. Чед начинал с радио, потом вцепился в телевидение, а после — в бизнес, где репутация стоила дороже акций. И вот эта репутация, по его мнению, трещала из-за сына.

— Ты опять, — голос Чеда был не громким, а тяжёлым, как бетонная плита.

— Я устал спасать твоё имя. Ещё одна драка — и я не стану.

Он выдвинул ящик стола, достал револьвер, щёлкнул затвором. Звук ударил по комнате, как выстрел.

— Завтра ты идёшь в элитную президентскую школу. И после уроков будешь помогать мне. Это не просьба.

Стью кивнул. Не потому что согласился, а потому что знал: слово против этого затвора — и тишина станет вечной.

В новой школе он стал тише воды, ниже травы. Делал уроки, помогал отцу с бумагами, учился улыбаться в нужных местах. А по ночам, когда дом засыпал, он открывал для себя крипипасту. Сначала просто смотрел, потом начал рисовать: карандашом, вдавливая грифель до дыр. На стенах появлялись тени, монстры, пустые глаза — всё, что жило у него внутри.

Однажды Чед увидел. Без крика, без лишних слов — просто холодно, как режут ножом масло, приказал:

— Пусть Дженнифер всё снимет.

Дженнифер — та, что просила звать её Натальей, потому что в этом имени ей слышался родной хор, родной театр, её прежняя жизнь, когда она пела и играла, а не пряталась в полутени. Бледная, брюнетка, с зелёными глазами, в которых теперь почти не было света. Она молча содрала всё: постеры, рисунки, обрывки распечаток. Только бледные прямоугольники от скотча остались на стенах — как пустые рамы.

Сьюзи, её старшая дочь, сидела с Стью в своей комнате. Она недолюбливала брата. После той драки отец заставил её бросить витуберство, перестать стримить, снять гяру-наряды, спрятать цветные пряди. Всё это рухнуло — и виноватым она считала Стью. Но сейчас она просто впустила его, они болтали, делали уроки, играли в настольную игру, чтобы не слышать, как в кухне шуршит скотч и падают листы.

Когда Стью вернулся к себе, стены были голыми. Пустота смотрела на него, как насмешка. Он вышел, пошёл на свалку за домом. Там, среди мусора, лежали его рисунки — помятые, грязные, порванные. И его накрыло. Не крик, не слёзы — немой, глухой гнев, который не мог найти выхода.

Ночью он пробрался в гараж, спрятал молоток в карман, взял нож с кухни. В голове было пусто. Он подошёл к спящей матери. Она проснулась — глаза расширились, но не от страха, а от непонимания.

— Стьюи, зачем тебе нож?

— Я хотел бы, чтобы ты нарезала мне апельсины.

Она вздохнула, будто устала от этих странных просьб, но кивнула:

— Ладно. Больше так не пугай, хорошо? Потом пойдёшь спать, завтра в школу…

Они пошли на кухню. Наталья начала резать апельсин. Лезвие мягко входило в кожуру, запах цитруса на секунду сделал комнату почти нормальной. Стью стоял и смотрел, как её рука двигается. Потом он достал молоток.

Удар был коротким. Она не успела даже пискнуть. Рухнула, как сломанная кукла. И тогда Стью засмеялся. Сначала тихо, потом всё громче, пока смех не стал похож на вой.

Из комнаты Сьюзи донёсся шорох. Стью замер. Потом рванул в кабинет отца, выгреб из ящика пачки денег и выбежал в ночь.

Сьюзи ворвалась на кухню и увидела мать на полу. То, что она увидела, не влезалось ни в одну картинку, ни в один кошмар. Её мир схлопнулся до одной точки — до этого пятна на полу и до тишины, которая вдруг стала оглушительной. Она не кричала. Не звала. Просто сползла по дверному косяку и уставилась в одну точку, пока мир не стал серым и плоским.

Депрессия накрыла её не волной, а цементом — тяжёлым, липким, намертво сковывающим. Она перестала выходить, перестала отвечать, перестала быть собой. Фред, её парень, еле вытаскивал её из дома. Канадец, спокойный, старающийся всё делать правильно: серое худи, поверх — клетчатая тёмно-зелёная толстовка-рубаха, синие джинсы, чёрные кеды, каштановые волосы, голубые глаза, бежевая кожа. Он брал её за руку и тянул на улицу, туда, где есть воздух и хоть какой-то свет.

Однажды они шли к лесу, мимо канавы, и Сьюзи снова застыла, глядя в пустоту. А сзади подошла Джоанна — бывшая Фреда, американка, стерва, которая не умела оставлять прошлое в прошлом. На ней были клёш-джинсы, кеды, розовая облегающая футболка, сверху толстовка, каре, каштановые волосы, карие глаза, косметика, будто она собиралась не на прогулку, а на сцену. Она подошла тихо, достала пистолет и выстрелила Сьюзи в лодыжку.