Мясной склад

— Ладно. Нормально. Я курю и у меня есть зажигалка. А значит скоро будет костёр. Держитесь.

— Д-держусь, — бормочет она присев на корточки, и прижав колени к подбородку. Зубы её выстукивают звонкую дробь — я боюсь, как бы они не раскрошились… Но в то же время я знаю, что дрожь — хороший знак. Пока мышцы дрожат, это значит, что организм сопротивляется. Гораздо хуже, когда дрожь прекращается… Я вытряхиваю её сумочку на пол — по кафелю расползаются разные мелочи. Косметика, ручки, скрепки, какие-то бумажки, прокладки. Самая обычная женская дрянь. Бумажки меня интересуют особо. Деньги, обёртки, даже злосчастная опись — всё сгодится для костра. Бумаги нужно много, потому что все доски которые у меня есть — сырые. Они в инее.

Внезапно — победа. Я нахожу флакончик духов.

Растопка!

Я срываю колпачок зубами — пальцы уже не способны работать с мелкими предметами. Подушечек я вообще не чувствую.

Дорогие духи льются на доски от разломанного ящика. Под доски я пихаю бумажки — один мятый шарик, другой, третий.

Гори! Гори! Разгорайся, чёрт тебя дери!

И он разгорается, мой костёр. Сначала слабый, неуверенный, потом — всё более и более храбреющий. К одуряющему аромату французских духов примешивается вонь горелого дерева. Вялый дымок поднимается к потолку и высасывается наружу через решётки вентиляции.

— М-мы можем жечь пластик, — говорит Марина, заиндевевшими губами, — З-здесь много пластика.

«Не так уж и много» — думается мне.

— «До понедельника его точно не хватит».

Марина практически обнимается с костром. От её волос валит пар. С ресниц стекает расплавившийся иней, увлекая за собой макияж. Её лицо сползает, как маска, но она, почему-то становится ещё красивее. Бледная кожа, размазанная тушь… Готическая красавица.

Мы сидим над костром, как пещерные люди в ледниковый период. Не хватает лишь тёплых шкур. О, да! Шкуры бы не помешали… — Держи фартук, — я протягиваю ей грязную тряпку.

— Обвяжи вокруг ног. А то в такой юбке мне на тебя смотреть холодно.

Марина с благодарностью принимает злосчастную тряпочку. Но я понимаю, что этих мер для утепления недостаточно. Совсем недостаточно. Холод хищным зверем рыщет вокруг — кусает за щёки, за уши, за нос. Куда дотянется туда и кусает. Мочки ушей болят невыносимо. Пальцы ног тоже побаливают.

Марине даже хуже, чем мне. У меня хоть носки и кроссовки есть, а у неё — одни только босоножки. Я думаю, как согреться, но в голову ничего не приходит. Это проклятие какое-то — мысли отказываются приходить в холодную голову.

Я беру кусочки найденной фольги, слегка подогреваю их над костром и протягиваю Марине:

— Оберните ступни.

Она чуть не плачет от удовольствия. Соприкосновение с горячей фольгой для неё сейчас — лучший подарок.

Взгляд мой падает на рассыпанную косметику. Чёрт, какой же я дурак! Все эти кремы, помады, они же пригодятся! Северные народы мажут кожу жиром убитых животных, чтобы избежать обморожений — так почему мы не можем поступить также? Я протягиваю ей крем для рук, а себе оставляю помаду. Марина сразу понимает мою задумку и принимается размазывать розоватую жидкость по лицу, захватывая шею и уши. Я поступаю точно также с помадой.

Теперь мы напоминаем двух уродов: словно с ярмарки сбежали. Но смеяться почему-то не хочется.

— Мы можем бегать, — шепчет Марина.

— Бегать, прыгать, приседать и отжиматься. Мы согреемся движением.

— Самоубийство, — шепчу я в ответ.

— Мы только вспотеем. А когда остановимся — замёрзнем моментально.

Костёр потрескивает совсем рядом. Наш страж, наш защитник. Наше божество, защищающее от сил хаоса и тьмы. От холода мысли начинают путаться, безумно хочется спать, но я знаю что уснуть сейчас — это умереть.

Я подогреваю газету над костром, пока края не начинают тлеть. После этого запихиваю её под футболку. Блаженство… Мы кутаемся в грязный упаковочный полиэтилен, утепляемся картоном, жмёмся ближе друг к другу. Ласкаем робкое пламя. Доски горят сырые, и поэтому костёр иногда плюётся искрами и угольками. И тогда или я, или Марина подгребаем эти тлеющие драгоценности обратно — ни одна крупица тепла не должна пропасть.

— Знаешь, — говорю.

— Я как-то слышал одну историю. О морозе. Раньше ведь даже пытали вот так — выводили на мороз, на ветер, обливали водой и ждали пока человек начнёт замерзать… — У-ужас.

— Да. И знаешь — человеческий организм забавная штука. Если его прижать, он очень даже хорошо борется за выживание. Некоторые выдерживали по четырнадцать часов такой пытки, представляешь? Четырнадцать… даже представить сложно. Голые, без одежды. Плюс ветер.

— Тщщщ! — она прикладывает палец к губам.

— Расскажи лучше о чём-то… более тёплом.

И я рассказываю. Рассказываю об июльской жаре, которая осталась снаружи. О своих планах выбраться на море в этом году. О тёплых ночах. О южных ветрах. О пустынях.

Иногда я поднимаюсь, чтобы принести несколько пластиковых ящиков из дальнего угла склада. Они горят плохо, сильно чадят, а от их синтетической вони кружится голова. Но мы всё равно их жжём и вдыхаем ядовитые пары, потому что они — тёплые.