Мясной склад

— Сейчас бы выпить.

Я знаю, что алкоголь убил бы нас очень быстро, но всё равно соглашаюсь. Мы разговариваем шепотом и дышим неглубоко, через нос. Так сохраняется больше тепла.

— Я ног не чувствую, — говорит Марина.

Мы сидим с ней плечом к плечу, рука к руке. И внезапно она говорит:

— Я слышала когда-то… самый лучший способ согреться — это тепло другого человека, — и смотрит на меня зелёными глазами.

— Я тоже такое слышал, — говорю.

И она перебирается ко мне. Садится спереди, спиной ко мне, даёт возможность обнять себя.

И я обнимаю. Руки проскальзывают под пиджак, под блузку, ищут места потеплее, растирают закоченевшее тело. Мои плечи окутывают её плечи. Моя щека прижимается к её щеке. И вот мы уже в другом мире, мы уже не в холодильнике. Нам тепло. Мы дышим ядом сгорающего пластика и смотрим на ярко-оранжевые соцветия костра. Сквозь гул компрессоров, сквозь скрип ржавых крюков, на которых раскачиваются потревоженные дымом туши, я слышу два слова:

— Возьми меня.

Нет. Мне показалось. Она мне в матери годится, это просто сон. Я сплю и вижу ядовитые сновидения.

Упругие груди Марины пружинят под пальцами и мне становится жарко. Она тоже не экономит тепло и начинает дышать глубоко, задыхаясь от прилива желания.

И это случается. Конечно случается… Словно сон помутнённого разума. Я зарываюсь лицом в её волосы, кусаю их, наслаждаюсь ими. Она тоже походит на дикое животное — рычит и стонет, словно волчица в холодном логове. И я вхожу в неё. Глубже. Ещё глубже. Совсем глубоко. Там, в глубине, она тёплая. Внутри неё живёт тепло.

Не знаю, сколько это продолжается. Мы спариваемся под взглядами убитых свиней и безголовых кур. Спариваемся в ледяном сумраке, в клубах пара, стекающего с наших разгорячённых тел.

Пока не гаснет проклятый костёр.

Я просыпаюсь. Марина спит в моих объятиях, её дыхание совсем поверхностное, неуловимое. С лица согнан весь румянец, кожа напоминает мрамор. Я пытаюсь пошевелить рукой, но не могу — выпачканная выделениями наших тел, кисть моя примёрзла к кафелю. Я пытаюсь освободиться, и это тут же получается — но клочок кожи остаётся на полу. Прилипший. Примёрзший… Боль — неописуемая. Из глаз брызжут горячие слёзы, прожигая дорожки на мёрзлой пашне лица.

Я пробую подняться — и падаю. Ноги не держат, такое ощущение, будто у меня вообще их нет. Лицо жжётся. Мочки ушей, нос — всё это уже не моё. Прикоснись — отломается. Пальцы на руках побелели и не двигаются. Я пока могу согнуть ладошку, но над пальцами власти уже нет.

Мне остаётся только ползать. Я словно краб на песчаной отмели.

Я подползаю к тлеющим углям, ощущая как загустевшая кровь переливается в моём умирающем теле. Пол возле костра ещё тёплый. Я сгребаю угольки в кучу, обжигая руки — но боли не чувствую.

Это смерть.

Даже мысли замерзают. Сердце бьётся редко-редко — я живой труп. Пока живой.

Часы… часы? Они сломались. Остановились. Цифры — погасли. Я не знаю сколько прошло времени, не знаю сколько осталось. Наверное скоро сюда придут люди… должны придти. Обязаны спасти нас. Вернуть в лето. Окунуть в жару.

Жечь больше нечего. Мы сожгли уже всё — весь мусор, доски и пластик, сожгли сумочку и даже солнцезащитные очки. Осталось сжигать себя, по частям.

Внезапно я вспоминаю один факт. О котором прочёл когда-то. Удивительно, как он раньше мне в голову не пришёл… Здесь же полно мяса. Значит и жира тоже. А ведь он горит! Из жира тюленей выходят неплохие обогреватели для эскимосов.

Я ползу к тушам — или только кажется, что ползу. Пальцы скользят по кафелю, а я не продвигаюсь ни на миллиметр. Хочется плакать от бессилия. Потом я понимаю, что мёрзлый жир свиных туш мне не помощник. Я не смогу растопить его даже во рту. А мёрзлый он ни за что не будет гореть.

Мозги отключаются. Онемение поднимается всё выше по ногам — я не чувствую ничего ниже пояса. Кожа как стекло. А руки… с руками хуже. Ещё хуже.

Рядом лежит Марина. Сознание ещё брезжит в её глазах. Она дышит в потолок, но пара почти нет — лёгкие не успевают нагреть поступающий воздух. На её губах поблёскивает лёд. Волосы примёрзли к кафелю. На лице — корка замёрзшего крема.

Нутром я-то понимаю, что нам конец, а вот мозг сдаваться не хочет. Ледяная кровь, омывающая его извилины, подсказывает самые жуткие варианты спасения.

«Раздень её. Одень себя».

«Выживи. Выживи сам».

«Сними её одежду и надень на себя».

Моя рука нащупывает на полу что-то твёрдое, ледяное, тяжелое… Крюк. Острый крюк на длинной ножке. Я шевелил им костёр. Им же я соскабливал лёд с дверей, когда пытался открыть их.

Да, да. Крюк!

Марина ничего не говорит. Она просто смотрит.

Смотрит, как я снимаю с неё одежду — пиджак, блузку, юбку. Бельё снимаю. Некоторые вещи приходится отдирать с кусочками приставшей кожи.

Всё это надеваю я. Это трудно, потому что руки и ноги не сгибаются. Пальцы не слушаются, но я заставляю себя бороться со своим телом. Вопрос выживания.

Но одежды мне мало.

Тогда я беру крюк и поднимаю его над головой, сжимая обеими руками — одной я уже не в силах его удержать.