На земле живых

Ригель молча смотрел на Хамала и опустил глаза.

— Кощунственно и горделиво, говорите?

Эммануэль усмехнулся.

— Не говорю. Думаю. Вас эти слова больно задели.

— Да… — Хамал удивился.

— Странно, что вы это поняли. А почему?

— Вам нравится мысль об избранничестве. Бог есть Дух, и вашему народу это открылось первому. Но, если вы избраны Им, Духом, то — для чего? Неужели — для тёплого стойла и сытого пойла? Если всё сведётся к Judenstaadt'у или к молочным рекам с кисельными берегами, то это пóшло. А когда утверждающие так начинают говорить, что эта пошлость ещё и восхищает Бога-Духа… — … то в их душах оскудела Любовь, как вы недавно дивно выразились? — глаза Хамала весело заискрились.

— Нет. Это сказано не мною. И не об этих душах. Просто я, в отличие от вас, не читаю мысли, но вы показались мне … все-таки … Человеком Духа.

Хамал бросил странный — долгий и внимательный — взгляд на Ригеля.

— В ваших устах это, как я понимаю, комплимент?

Ригель улыбнулся и кивнул.

— Человек Духа не совершит подлость, не унизится до трусости, не измажет себя низостью.

Хамал замер, и глаза его неожиданно потемнели.

— Да… Конечно… 35 глава Исайи. «Возвеселится пустыня и сухая земля, и возрадуется страна необитаемая, и расцветёт как нарцисс», — со странным раздражением произнёс он.

— Знаете, Ригель, если вы когда-нибудь согрешите, то только смертно. Я ведь это понимаю, я — выкрест.

— Вы крещены?

— Да, конечно, перед вами — раб Божий Жильбер. Гилберт. В Меровинг не примут внука еврея-ювелира, пока он не поцелует крест. Деньги за обучение — еврейские, заметьте, не отмывают, а меня — в купель с головой. Не надо, не надо, — он махнул рукой, заметив гневную реакцию Эммануэля.

— Не сердитесь, я ведь на это согласился. Я добровольно отошёл от веры отцов, а что получил?

— А чего искали? Возможности поступить в Меровинг? — голос Ригеля неожиданно прозвучал резче.

— Так вы — в Меровинге. Искали бы Истины, может быть, были бы в Истине.

— Как это Невер с вами общается? — вырвалось у Хамала. На миг он смутился и пожалел об этих словах, но тут же нашёлся.

— Кстати! Морис говорил вам, что у убитой пропали драгоценности?

— Что?! У Лили?

— Да. Девицы, её соседки, решили, что в спальне покойницы может быть что-то, указывающее на убийцу, позвали Сирраха и обыскали комнату. Риммон утверждает, что кроме истёртого тапка и дохлой мыши там ничего не было. А девицы говорят, что её камни стоили целое состояние. Не лгут, кстати. Многие её украшения сделал мой дед, Абрахам Хамал.

— Гиллель хотел что-то добавить, но не успел, ибо в это мгновение входная дверь распахнулась настежь, с грохотом ударившись о стену.

На пороге, полуголый и разъярённый, похожий на мраморную статую любовника Афродиты бога Арея, стоял Морис де Невер. Его кудри шевелились, как змеи на голове Горгоны, огромные голубые глаза метали искры. Ригель и Хамал в изумлении поднялись. Невер с силой захлопнул за собой дверь, при этом простыня, которой он был обёрнут, свалилась на пол. Эммануэль смущённо отвернулся, а Хамал, напротив, внимательно вгляделся в Мориса и неожиданно расхохотался, весело и беспутно. Взбешённый Морис замер, а Хамал продолжал хохотать, рухнув в кресло и сотрясаясь всем телом, то и дело вытирая выступавшие на глаза слёзы. Обмотав вокруг себя простыню и уподобившись Алкивиаду, Невер плюхнулся на тахту и неожиданно тоже нервно рассмеялся.

— Прекратите, Хамал, — отсмеявшись, проговорил он, — и без вас тошно.

— Что случилось, Морис? — Эммануэль присел рядом.

Новый взрыв безумного хохота Хамала помешал Неверу ответить. Отдышавшись, Гиллель с издевкой процитировал:

— «Неприступный пока, мой Лигурин, щедро Венерою Одарённый, когда первый пушок спесь пособьёт твою, И обрежут руно пышных кудрей, что по плечам бегут, тогда ты, Лигурин, в зеркало глянувши»… Я люблю Горация, а вы, мсье де Невер?

— Я задушу вас, Гиллель, — проворчал Невер, но было заметно, что эти слова — пустая риторика.

— Что произошло? — повторил Эммануэль.

Хамал, всё ещё смеясь, зажёг несколько свечей, добавив света.

— Что! Этот вон понял уже… — Ну, я же не читаю твоих мыслей, Морис.

— Принимаю ванну, собираюсь обсохнуть и лечь спать, — с досадой пояснил Морис.

— Вдруг из-за ширмы выскакивает Виллигут и лезет ко мне с поцелуями и признаниями в любви! Видели бы вы, что он пытался сделать! — он, трепеща, брезгливо поморщился.

— Мир как будто сходит с ума! Тоже мне — Гиацинт! А до чего гадок, и передать невозможно! Эти липкие руки, эти омерзительные губы, — Невер содрогнулся и неожиданно снова разъярился, — это мерзость!! Баб, что ли, мало? На кой черт мне его толстая волосатая задница?

В ярком свечном пламени Морис выглядел неправдоподобно красивым.

— Гиацинт… Вы-то уж точно Аполлон, мсье де Невер, — насмешливо заметил Хамал.

— Да будь оно всё проклято! Аполлон! Тот хоть за нимфами бегал.

— А, кстати, не всегда.

Невер зло сплюнул, явно не собираясь углубляться в дебри мифологии.

— А что Виллигут? — Ригелю вся история показалась откровенно мерзкой.