Мать умерла в январе, в крещенский мороз. Рабочие на кладбище соглашались рыть могилу только за двойную плату, бормоча что-то про сломанный бульдозер, Михаил махнул рукой и кивнул. Похороны вышли суетными, он забыл купить венок «от сына», за что был сурово осуждён старухами из окрестных домов, извечными церемониймейстерами дворовых похорон.
12 мин, 21 сек 2926
Они то и дело покрикивали на него: не так расставил лавки под гробом, не той стороной к двери прислонил крышку, не так у батюшки благословение взял. Михаил хотел сам нести гроб, но «нельзя сыну, не тронь, не то пойдёшь следом!», осадили его, «лучше Таську своего попридержи. Не дай Бог через гроб перескочит». Чем столь страшен был прыжок кота через гроб, Михаил не понял, но, не споря, подхватил его и отнёс в квартиру.
Кота вообще-то звали вовсе не Таськой. Принесенный матерью Михаила в дом крошечным простуженным котёнком, он на утро умер. Ему и имя-то дать не успели. Мать сама вырыла на задворках дома ямку, а Мишка, тогда шестиклассник, стоя рядом и вытирая слёзы, вытащил мёртвого котёнка из обувной коробки — и замер. В его ладонях сердечко кота билось, совсем тихо, но билось. Он был жив!
— Надо же, воскрес… Кайстин некройден анастэстис, — растерянно пробормотала мать.
— Что? — переспросил Михаил, вслушиваясь в странные слова матери. Отец его, танаиский грек Константин Триантафилиди, пять лет назад умер, а мать, хоть и знала греческий, с сыном на нём не говорила. По-гречески он знал только «Христос анесте!» и ответ на него — «Ариос анесте, воистину воскрес»… Произнесённое сейчас матерью смутно напомнило ему именно это — «ариос анесте»…, однако смысл оказался совсем другим.
— Это значит, что мертвые не воскресают, — пояснила мать.
— А как же Христос? Ты же говорила… — мать недавно крестила его, рассказав, как давным-давно на землю пришел Бог, стал человеком, учил Истине. Но люди не поверили Истине и распяли его на кресте, и он умер, но всё равно потом воскрес. Восстал из гроба. И те, кто верят в его воскресение, тоже воскреснут. Мать говорила об этом так буднично, что он тогда, в храме, и вправду подумал, что всё это было на самом деле.
— Это легенда, что он воскрес?
— Нет, это — правда, — мать задумчиво оглядывала котёнка, — почему легенда?
— Нам в школе говорили, — решился он, с тоской подумав об отце, — что никто не может воскреснуть, если умер.
— Любая ночь кончается рассветом, — мать почти не слушала, заворачивая котенка в свой теплый платок, — назовём его Анастасиос, воскресший… Чёрный котёнок со временем превратился в здорового котяру, но Анастасиосом его именовали редко, соседи никак не могли запомнить чудное имя и звали кота просто Таськой. Двенадцать лет спустя, после женитьбы Михаила, также стали называть кота его жена Рита, а потом и сын Валька, и только Михаил и его мать иногда величали кота полным именем.
Когда семья вернулась с похорон, под пристальными взглядами старух войдя в дом не раньше, чем все они вымыли у подъезда руки вынесенной соседкой чистой водой, Михаил почувствовал себя совершенно вымотанным. Жена и сын суетились на кухне, а он молча лег на диван и под мелодичное урчание забравшегося ему под бок кота уснул. Снилась мать, она улыбалась и говорила что-то по-гречески, но он ничего не понимал.
Потеря ощущалась долго. По весне ему несколько раз казалось, что он слышал голос матери — она мелькала в предрассветных снах, а иногда словно проходила тенью по квартире — по крайней мере, ощущение её присутствия он не мог избыть многие месяцы.
Точнее, — до того рокового дня, когда, войдя сентябрьским вечером к себе, был встречен только Таськой, стремительно выбежавшим навстречу. Не было ужина, не было и Риты. Сына, всегда приходившего раньше него, тоже не было. Где они? Он позвонил жене, но телефон ответил, что они «вне зоны доступа». Кот кружил возле его ног, тёрся о них и смотрел на него зелёными испуганными глазами.
О гибели жены и сына ему сообщили ближе к ночи, их старенький «фордик» был протаранен грузовиком, когда Рита везла сына в спортшколу.«У водителя отказали тормоза, занесло на встречную, он подмял их под себя, никаких шансов»… — Никаких шансов, никаких шансов, никаких шансов, — несколько часов тупо бормотал он.
На похоронах он не суетился. Он вообще ничего не делал. Даже заказывать гробы и венки — пришлось двум его коллегам. Он не хватался за гробы и не пытался помогать носильщикам, мало что помнил и ничего не говорил. Долго не мог понять, что уже все кончилось и надо возвращаться, соседки посадили его в такси и привезли с кладбища домой.
Теперь он никак не мог прийти в себя, словно там, на погосте, ему, заколачивая гробы, отбили душу. Он приходил вечером, что-то механически готовил, кормил льнувшего к ногам кота, включал телевизор и даже что-то смотрел, но спроси, что — не помнил. Он пытался читать, но не мог: прочтя десяток строк — забывал, с чего начал. И все-таки, какой-никакой смысл был: кота-то надо было кормить.
Месяц спустя после похорон Михаилу пришлось уехать в командировку. «Я на два дня», предупредил он Таську, наложил ему сухого корма в две чашки. Вернувшись, омертвел: кот не встречал его у порога. Его не было в комнатах и в ванной. Не было и на балконе. Он лежал на кухне, под батареей, и был холодным, как лёд. Мать принесла кота в дом двадцать лет назад, вспомнил он.
Кота вообще-то звали вовсе не Таськой. Принесенный матерью Михаила в дом крошечным простуженным котёнком, он на утро умер. Ему и имя-то дать не успели. Мать сама вырыла на задворках дома ямку, а Мишка, тогда шестиклассник, стоя рядом и вытирая слёзы, вытащил мёртвого котёнка из обувной коробки — и замер. В его ладонях сердечко кота билось, совсем тихо, но билось. Он был жив!
— Надо же, воскрес… Кайстин некройден анастэстис, — растерянно пробормотала мать.
— Что? — переспросил Михаил, вслушиваясь в странные слова матери. Отец его, танаиский грек Константин Триантафилиди, пять лет назад умер, а мать, хоть и знала греческий, с сыном на нём не говорила. По-гречески он знал только «Христос анесте!» и ответ на него — «Ариос анесте, воистину воскрес»… Произнесённое сейчас матерью смутно напомнило ему именно это — «ариос анесте»…, однако смысл оказался совсем другим.
— Это значит, что мертвые не воскресают, — пояснила мать.
— А как же Христос? Ты же говорила… — мать недавно крестила его, рассказав, как давным-давно на землю пришел Бог, стал человеком, учил Истине. Но люди не поверили Истине и распяли его на кресте, и он умер, но всё равно потом воскрес. Восстал из гроба. И те, кто верят в его воскресение, тоже воскреснут. Мать говорила об этом так буднично, что он тогда, в храме, и вправду подумал, что всё это было на самом деле.
— Это легенда, что он воскрес?
— Нет, это — правда, — мать задумчиво оглядывала котёнка, — почему легенда?
— Нам в школе говорили, — решился он, с тоской подумав об отце, — что никто не может воскреснуть, если умер.
— Любая ночь кончается рассветом, — мать почти не слушала, заворачивая котенка в свой теплый платок, — назовём его Анастасиос, воскресший… Чёрный котёнок со временем превратился в здорового котяру, но Анастасиосом его именовали редко, соседи никак не могли запомнить чудное имя и звали кота просто Таськой. Двенадцать лет спустя, после женитьбы Михаила, также стали называть кота его жена Рита, а потом и сын Валька, и только Михаил и его мать иногда величали кота полным именем.
Когда семья вернулась с похорон, под пристальными взглядами старух войдя в дом не раньше, чем все они вымыли у подъезда руки вынесенной соседкой чистой водой, Михаил почувствовал себя совершенно вымотанным. Жена и сын суетились на кухне, а он молча лег на диван и под мелодичное урчание забравшегося ему под бок кота уснул. Снилась мать, она улыбалась и говорила что-то по-гречески, но он ничего не понимал.
Потеря ощущалась долго. По весне ему несколько раз казалось, что он слышал голос матери — она мелькала в предрассветных снах, а иногда словно проходила тенью по квартире — по крайней мере, ощущение её присутствия он не мог избыть многие месяцы.
Точнее, — до того рокового дня, когда, войдя сентябрьским вечером к себе, был встречен только Таськой, стремительно выбежавшим навстречу. Не было ужина, не было и Риты. Сына, всегда приходившего раньше него, тоже не было. Где они? Он позвонил жене, но телефон ответил, что они «вне зоны доступа». Кот кружил возле его ног, тёрся о них и смотрел на него зелёными испуганными глазами.
О гибели жены и сына ему сообщили ближе к ночи, их старенький «фордик» был протаранен грузовиком, когда Рита везла сына в спортшколу.«У водителя отказали тормоза, занесло на встречную, он подмял их под себя, никаких шансов»… — Никаких шансов, никаких шансов, никаких шансов, — несколько часов тупо бормотал он.
На похоронах он не суетился. Он вообще ничего не делал. Даже заказывать гробы и венки — пришлось двум его коллегам. Он не хватался за гробы и не пытался помогать носильщикам, мало что помнил и ничего не говорил. Долго не мог понять, что уже все кончилось и надо возвращаться, соседки посадили его в такси и привезли с кладбища домой.
Теперь он никак не мог прийти в себя, словно там, на погосте, ему, заколачивая гробы, отбили душу. Он приходил вечером, что-то механически готовил, кормил льнувшего к ногам кота, включал телевизор и даже что-то смотрел, но спроси, что — не помнил. Он пытался читать, но не мог: прочтя десяток строк — забывал, с чего начал. И все-таки, какой-никакой смысл был: кота-то надо было кормить.
Месяц спустя после похорон Михаилу пришлось уехать в командировку. «Я на два дня», предупредил он Таську, наложил ему сухого корма в две чашки. Вернувшись, омертвел: кот не встречал его у порога. Его не было в комнатах и в ванной. Не было и на балконе. Он лежал на кухне, под батареей, и был холодным, как лёд. Мать принесла кота в дом двадцать лет назад, вспомнил он.
Страница 1 из 4
