В элитарный университет Меровинг на юге Франции прибывают тринадцать студентов из разных стран Европы. С виду это обычные юноши и девушки, и многие из них даже не подозревает, что все они — оборотни из проклятых родов, и каждый наделен особым демоническим даром. Все они имеют на теле знак сатаны, клеймо дьявола, но им неизвестно, что это означает.
394 мин, 55 сек 19670
Но не все извлекали из книг интересные сведения. Сам Гиллель, пришедший как-то к Эммануэлю в спальню пожелать доброй ночи, несколько минут удивлённо следил за Ригелем. Лицо Ману было искажено, но в неверном свете пламени камина трудно было понять его гримасу. Эммануэль медленно рвал книгу и бросал листы в огонь.
— Что вы делаете, Эммануэль?
Ригель повернулся к нему. Нет, он лишь показался взволнованным. Черты были как обычно бесстрастны, лишь нижняя губа была брезгливо оттопырена, а в тёмных глазах, казавшихся почти чёрными, застыла тоска.
— Я… замёрз.
Хамал окинул взглядом вязанку дров около камина.
— Не лучше ли использовать их? Жечь книги?
— Почему нет?
— Эммануэль!
Ригель поднял на него смиренный взгляд, исполненный муки и кротости.
— Простите меня, Хамал.
— Ману оторвал от книги титульный лист и положил в огонь.
— Я напоминаю вам, должно быть, Савонаролу или Торквемаду?
— Скорее, молодого Лойолу. Но это не меняет дела.
— Я понимаю.
— Это что — жёлтый роман?
— Нет.
Эммануэль, бросив в огонь переплёт, осторожно подвинул его кочергой подальше в огонь. Хамал прочёл на обложке имя Гельвеция.
— Господи, он-то чем вам не угодил?
— Это ужасно, Гилберт. Я только сейчас осознал это. Это непостижимо и страшно. Как объяснить, что книга, которая, казалось бы, битком набита высокими словами о человеческом достоинстве и благородстве, гораздо отвратительней и непристойней любого бульварного романа? Его пошлость удручающа. Как они пошлы, все эти упорные утописты, превращающие человеческую природу в абстракцию, творцы женской эмансипации, разрушители семьи, составители обезьяньей родословной, чьё имя ещё недавно звучало как ругательство, а сегодня стало последним словом науки! Это ужасно.
— Я готов с вами согласиться, но жечь? Помилуйте, это аутодафе какое-то. Искушение было слишком велико?
Эммануэль хмуро покосился на Хамала.
— Не знаю. Это — не искушение, а оскорбление Бога Живого. Но вы правы, наверное. Я не должен был судить… Бог ему судья. Но, с другой стороны, для этого человека не было ничего святого. Почему же для меня должны быть святы его писания? — Эммануэль поворошил кочергой пепел и подбросил дров в камин. Потом виновато улыбнулся, — простите, Гилберт. Должно быть, вы все-таки правы. Не надо было этого делать. Ещё раз простите. Доброй ночи.
Едва Хамал покинул его, Эммануэль задвинул засов и вернулся к камину. Затем сел, вздохнул и неторопливым движением вынув из-под кресла тяжёлый том Вольтера, открыл и, вырвав титульный лист и сморщившись как от зубной боли, отправил его в огонь.
— Возможно, я не прав, — заявил как-то вечером Хамал, вернувшись с заседания Общества изучения древностей, — но сегодня имеет смысл общаться лишь со святыми, помешанными или отпетыми мерзавцами. Только они сохраняют главное свойство, a potiori fit denominatio[35] подлинного интеллекта — свежую мысль. У остальных совершенно нечего почерпнуть. Совершенно нечего.
— Мерзавцами? Хм. Вот уж не припомню, чтобы Нергал радовал нас свежестью мыслей, — пробормотал Риммон, гладивший Рантье, себе под нос.
Не поддержали его и остальные.
— Что с вами, Хамал? Ваши слова отдают вселенской скорбью. Для taedium vitae вы слишком молоды.
— Морис догрызал копчёную тетеревиную ножку — остатки риммонова трофея. Рантье, с умилением глядя на него, с надеждой бил по паркету хвостом.
— Судите сами, Невер! Слушал сегодня доклад о гностических Евангелиях. Автор доказывал, что наряду с оккультными фрагментами, там встречаются явные элементы христианства, и высказывал недоумение, почему они были нелиберально отвергнуты. Я люблю устрицы, но отвергну их, вымочи вы их в хрене, а, по мнению докладчика, надо давиться, но есть! Докладывал Уильям Элиот с богословского. И это длилось два часа, господа. Ужасно.
В прошлый раз было интереснее. Мы обсуждали содержание римских палимпсестов, обнаруженных в 1816 году в Веронской библиотеке. Там был найден текст «Институций» Гая, считавшихся лучшим учебником римского права. Доклад делал ваш любимец — Вальяно. Но это так — lucida intervalla[36].
До этого, на последнем январском заседании, — продолжал он, — был доклад «О некоторых особенностях изложения специфики черномагических ритуалов у Раймонда Люллия и Агриппы Неттесгеймского». Докладывал куратор. Это было нечто! Убогая средневековая латынь. Философское и схоластическое пустословие, вот что это такое!
— Но вы же интересовались демонологией, Хамал, — развёл руками Невер.
— Я прежде всего гуманитарий! А латынь в эти века покрылась копотью хроник, утяжелилась свинцовым грузом картуляриев, потеряла робкую грацию и чарующую неуклюжесть, превратив остатки древней поэтической амброзии в подобие циркуляра! — не на шутку разошёлся Хамал.
— Что вы делаете, Эммануэль?
Ригель повернулся к нему. Нет, он лишь показался взволнованным. Черты были как обычно бесстрастны, лишь нижняя губа была брезгливо оттопырена, а в тёмных глазах, казавшихся почти чёрными, застыла тоска.
— Я… замёрз.
Хамал окинул взглядом вязанку дров около камина.
— Не лучше ли использовать их? Жечь книги?
— Почему нет?
— Эммануэль!
Ригель поднял на него смиренный взгляд, исполненный муки и кротости.
— Простите меня, Хамал.
— Ману оторвал от книги титульный лист и положил в огонь.
— Я напоминаю вам, должно быть, Савонаролу или Торквемаду?
— Скорее, молодого Лойолу. Но это не меняет дела.
— Я понимаю.
— Это что — жёлтый роман?
— Нет.
Эммануэль, бросив в огонь переплёт, осторожно подвинул его кочергой подальше в огонь. Хамал прочёл на обложке имя Гельвеция.
— Господи, он-то чем вам не угодил?
— Это ужасно, Гилберт. Я только сейчас осознал это. Это непостижимо и страшно. Как объяснить, что книга, которая, казалось бы, битком набита высокими словами о человеческом достоинстве и благородстве, гораздо отвратительней и непристойней любого бульварного романа? Его пошлость удручающа. Как они пошлы, все эти упорные утописты, превращающие человеческую природу в абстракцию, творцы женской эмансипации, разрушители семьи, составители обезьяньей родословной, чьё имя ещё недавно звучало как ругательство, а сегодня стало последним словом науки! Это ужасно.
— Я готов с вами согласиться, но жечь? Помилуйте, это аутодафе какое-то. Искушение было слишком велико?
Эммануэль хмуро покосился на Хамала.
— Не знаю. Это — не искушение, а оскорбление Бога Живого. Но вы правы, наверное. Я не должен был судить… Бог ему судья. Но, с другой стороны, для этого человека не было ничего святого. Почему же для меня должны быть святы его писания? — Эммануэль поворошил кочергой пепел и подбросил дров в камин. Потом виновато улыбнулся, — простите, Гилберт. Должно быть, вы все-таки правы. Не надо было этого делать. Ещё раз простите. Доброй ночи.
Едва Хамал покинул его, Эммануэль задвинул засов и вернулся к камину. Затем сел, вздохнул и неторопливым движением вынув из-под кресла тяжёлый том Вольтера, открыл и, вырвав титульный лист и сморщившись как от зубной боли, отправил его в огонь.
— Возможно, я не прав, — заявил как-то вечером Хамал, вернувшись с заседания Общества изучения древностей, — но сегодня имеет смысл общаться лишь со святыми, помешанными или отпетыми мерзавцами. Только они сохраняют главное свойство, a potiori fit denominatio[35] подлинного интеллекта — свежую мысль. У остальных совершенно нечего почерпнуть. Совершенно нечего.
— Мерзавцами? Хм. Вот уж не припомню, чтобы Нергал радовал нас свежестью мыслей, — пробормотал Риммон, гладивший Рантье, себе под нос.
Не поддержали его и остальные.
— Что с вами, Хамал? Ваши слова отдают вселенской скорбью. Для taedium vitae вы слишком молоды.
— Морис догрызал копчёную тетеревиную ножку — остатки риммонова трофея. Рантье, с умилением глядя на него, с надеждой бил по паркету хвостом.
— Судите сами, Невер! Слушал сегодня доклад о гностических Евангелиях. Автор доказывал, что наряду с оккультными фрагментами, там встречаются явные элементы христианства, и высказывал недоумение, почему они были нелиберально отвергнуты. Я люблю устрицы, но отвергну их, вымочи вы их в хрене, а, по мнению докладчика, надо давиться, но есть! Докладывал Уильям Элиот с богословского. И это длилось два часа, господа. Ужасно.
В прошлый раз было интереснее. Мы обсуждали содержание римских палимпсестов, обнаруженных в 1816 году в Веронской библиотеке. Там был найден текст «Институций» Гая, считавшихся лучшим учебником римского права. Доклад делал ваш любимец — Вальяно. Но это так — lucida intervalla[36].
До этого, на последнем январском заседании, — продолжал он, — был доклад «О некоторых особенностях изложения специфики черномагических ритуалов у Раймонда Люллия и Агриппы Неттесгеймского». Докладывал куратор. Это было нечто! Убогая средневековая латынь. Философское и схоластическое пустословие, вот что это такое!
— Но вы же интересовались демонологией, Хамал, — развёл руками Невер.
— Я прежде всего гуманитарий! А латынь в эти века покрылась копотью хроник, утяжелилась свинцовым грузом картуляриев, потеряла робкую грацию и чарующую неуклюжесть, превратив остатки древней поэтической амброзии в подобие циркуляра! — не на шутку разошёлся Хамал.
Страница 88 из 112
