Над собой

— Он спутал дни. Мальчики вторую и четвертую недели. А чем тебе не годятся тайки? Да, девки, но зад-то есть. А помыться может вон там, — он указал на металлический бак, что возвышался над землей в высокой, метра два, стальной раме. Покрутил вентиль. Побежали сверху струйки воды.

— Кто говорит по-английски? — Обратился он в этот пованивающий, но одновременно, такое ароматный, так маняще пахнущий контейнер. Запах смерти, ужаса, страха и веры, все угасающей веры этих глазастых кусков мяса. Запах угасающей веры всегда особенно силен.

— Я цуть-цуть! — Поднялась девчонка лет девяти. Это тебе не Юг России, где все зреет куда быстрее. Но и там ребенок девяти лет — ребенок. А эти, кажется, уже в этом возрасте готовы ко всему. И тут он понял, что эта готовность вбита бамбуковыми палками, голодом, возможно — наркотиками, это надломленные куколки из жженого сахара, их уже не склеить, только переварить, в любви, покое, вере. Смешно… Вся их вера в том сейчас, что я не передумаю и палец мой не ткнется еще в какую. «Лишь бы не меня!» — вот чем звучал каждый бесшумный вздох, вот что отчаянно, на разрыв отражалось в глазах малых таек.

— Азиатская невозмутимость, кажется, дала течь, — это он сказал по-русски. Та, которая говорила по-английски насторожилась, видимо, решив, что пришла пора перевода, а она слова не поняла… Ее накажут. Ее жутко накажут. Ее убьют, как тех, кто больше не вернулся, уходя с мужчинами, но еще хуже были те, кто вернулся.

«Отвезти подальше. И дальше»… — Он содрогнулся. А язык она должна понимать, чтобы могла умолять, пока будут силы и язык умолять и понимать все то, что он будет говорить, а он будет сопровождать каждое действо предисловием. Разведет костер, накалит железа, чтобы не умерла раньше от порезов… А потом — просто забыть. О таких ведь говорят, что они и родителям не нужны. Ну, а он уж точно не хочет им быть.

— Сколько просишь? — Спросил он того, что говорил по-английски. За поясом второго виднелся символ дружбы народов — советский «ТТ», какой же путь он проделал… — Рент? — Уточнил полиглот.

— Насовсем. Эту, — рука его чуть дрожала, когда он положил ее девочке на плечо.

— Тысяча баксов. Годится? — Спросил все тот же.

Мысли били его в череп, грозя проломить. Можно все. Все. В этом мире можно все. Всем. Всем, кто хоть чуть смел — а тут так даже и трусам предоставят все возможности… Как велики древние страны, с древними традициями. В той же Индии тебя по сей день могут убить туги, служители богини Кали, где-то едят мозг из головы обязательно живой обезьяны, где-то жарят поп-корн из опарышей, что специально разводят на туше гнилой свиньи, где-то замуж выдают семилетних девочек, а я сейчас просто куплю себе человека. Могу сделать рабой, женой, слугой, домашней игрушкой, сучкой, сдавать друзьям на прокат, но куда слаще будет доставлять ей непереносимую боль, шепча о том, что дальше будет только хуже -и! Фанфара! Никто не придет! И — никто не придет помочь, кошмар не окончится с приходом зари! И это правильно — просто она расплатится за деньги, что перешли в чужие руки из моих, собой — всем, чем есть. И это правильно в этом стране. И, значит, правильно для меня. Для тебя. Или тут речь о правильности излишня? Давай деньги — бери товар, хорошего дня!

Какая-то жалкая тысяча баксов — и все. Вседозволенность, безнаказанность, беспредел, крики, вопли и абсолютная власть!

— А тест-драйв? Надо хоть… Потрогать! — Нашелся он.

— Верно. Трогай, — кивнул таец и он резко рванул ребенка к себе. Повернул к себе спиной, прошелся пальцами по плечам, по груди. Ребенок крупно дрожал, а по его лицу стекали капли пота.

«Ори, как можно громче, чтобы все легли, когда я тебя кину обратно. Не вставать, пока… Пока не встанете» — Что он делает?! Он тут что — за этим?

Рывок. Ребенок летит в своих приятельниц, но веса у них еще малы для серьезных травм и что-то вопит. Вот и говорите, что азиатская послушность у девиц зря так гипертрофирована! Никто и не пикнул, когда все они намертво вжались в пол. Он вцепился слегка, все же, успевшему удивиться выходке клиента, большими пальцами в глаза, вдавливая их в орбиты, ладонями сжимая виски, а остальными пальцами вцепившись тому за челюстью. Дикий крик, железная шея тайца мякнет на миг (как-никак, два глаза сразу!)и он тут же, быстро, зажав голову под мышкой и резко рванув тело врага вверх, ее ломает и разворачивается лицом ко второму, но не спеша отпускать первого. Второй, поняв, что дело первого закрыто, просто стреляет, раз за разом, в тело напарника. Вот чего тебе «Беретта» не покупалась, козлиная твоя рожа?! Пули«ТТ» пробивают покойника насквозь, но пока без успеха — прострелена куртка, остальное в белый свет, а вот и«кланк» — привет, обойма кончилась. Была неполной, сделано три выстрела. Или ухаживал ты за ней, как и за своим товаром.