Пахнет можжевельником. Будто срываешь бирюзовую хвою и растираешь ее пальцами. На детских праздниках всегда этот запах — запах веселья.
24 мин, 0 сек 17642
Снова по спине ползет чуждый взгляд, резко оборачиваюсь — только качаются пирамидки каштановых соцветий. Бледный силуэт на мгновение появляется в зарослях и скрывается за углом дома культуры. Осторожно иду туда.
Окна на боковой стороне здания заколочены. Под ногами шуршит прошлогодняя листва. Хлопает дверь. Холодной сыростью дохнуло из черного хода. Я оказываюсь в кулуарах. Под ногами стелется плешивый линолеум, тлеют желтые лампочки. В помещениях стонет вентиляция, зудит распределительный щиток. Вдоль коридора текут тонкие струи тревоги и печали, они смешиваются со злостью и радостью. Дом культуры живет.
Прохожу дальше и попадаю на лестницу, которая ведет на второй этаж. Сверху доносится тихая мелодия, так играет радиола. Аккуратно ступая, поднимаюсь навстречу звукам. На втором этаже все по-другому. Коридор освещен рядом настенных светильников, под ногами ковер, тянется ряд дверей, и музыка звучит из-за одной из них. Это — уютно обставленная гримерная. У стены громоздятся полки с массивными корешками книг.
На журнальном столике стоит старинный граммофон. Хищной латунной лилией извивается рупор, из его нутра звучит опера «Паяцы» Арлекин страдает о своей Коломбине. Рядом лежит колода карт, на верхней кривляется шут.
Резное кресло повернуто спинкой, которую венчает знакомый цилиндр.
Я прочищаю горло:
— Эй, това… — запинаюсь, вспомнив, что наниматель не очень жалует такое обращение. Как же его тогда называть?
Решаю выбрать нейтральное:
— Добрый вечер?
В ответ получаю лишь молчание. Обхожу кресло, и от движения воздуха цилиндр катится на пол. Кресло пустует. Это лишь мираж, приманка.
То ли плач, то ли сип доносится из коридора. Я оставляю гримерку.
Мои ноги ступают по чуть истрепанному, но все еще уютному паласу, вдоль которого струится терпкий лавандовый страх. Дорожка совсем свежая. Пальцы покалывает от накала чувств в этом ручейке. Кто бы это ни был, но ему чертовски страшно, и прошел он тут, или его провели, совсем недавно. Я заглядываю в одну из множества дверей: в полутемном помещении встречаюсь со злобным взглядом, мускулистая рука на уровне моих колен выталкивает меня, дверь с грохотом захлопывается.
Лавандовая дорожка приводит в совсем маленькое помещение, в такие обычно уборщица ставит ведра и швабры. Из темноты ударяет запахом страха, кто-то отчетливо плачет, шмыгает носом. Щелкаю выключателем.
У дальней стены, под развешанными половыми тряпками и коробками с бытовым хламом сидит незнакомый мальчишка. Пионерский галстук съехал набок, рот замотан рваньем. Мальчишка сипит. Руки его заведены за спину.
Как я ни стараюсь отстраниться от окружающего страха, он все равно просачивается через капилляры и холодной рукой забирается под клоунский наряд. Мальчишка с ужасом смотрит на меня.
— Не знаю, что тут происходит, но я не отсюда, — хриплю я.
Гляжу пионеру за спину: к худым запястьям с сеткой подсохших кровоподтеков прикручены ржавые скобы. Такие же скобы крепятся на лодыжках.
— Да кто же тебя так! — не выдерживаю я.
Лохматая капроновая веревка стягивает конечности тугим узлом. Просто так не развяжешь!
— Погоди, малой, поищу чем разрезать.
Оглядываюсь в поисках ножа, но на полках стоят пустые маслянистые банки и коробки с тряпьем. Ничего подходящего нет.
Холодная и мягкая рука настойчиво сдавливает шею. Есть в этой мягкости что-то тошнотворное и отталкивающее, будто на плечи ложится центнер мертвой рыбы. От запаха гнили становится трудно дышать.
Прерывисто скулит под кляпом пионер.
Пытаюсь вырваться, но тяжесть не дает это сделать. Мощная пятерня хватает затылок и вбивает меня лбом в стену.
Раз. В голове взрывается фейерверк из искр. Еще раз. В лицо бьет тяжелая молния. Мир становится темно-багровым. Все та же рука опрокидывает меня на пол, хватает за воротник, волочит по паласу. Мир переворачивается с ног на голову. Я вижу бледную голую спину и неуклюже ступающие босые ноги. Напавший оставляет за собой колышущуюся злость. Мои пальцы безуспешно цепляются за косяки. Я кричу! Двери открываются, и меня провожают десятки глаз.
Неизвестный тащит меня к лестнице, позвонки трещоткой стучат по каменным ступеням. Хочу вывернуться, но мучитель ударяет меня ногой в голову.
Он поворачивается буквально на несколько секунд, но этого достаточно, чтобы переполняющий меня страх вырвался наружу: веки и губы истязателя грубо зашиты черными толстыми нитями.
Еще несколько минут по коридорам, и я оказываюсь в зрительном зале. В пыльных велюровых креслах сидят люди, их лица спрятаны во тьме, а силуэты неподвижны.
В глубине зала, у дальней стены, висят крюки, подобные тем, на которые вешают свиную тушу, прежде чем разделать ее. Безглазый вздергивает меня в воздух и бросает на них, словно опостылевшее пальто на вешалку. Трещит ткань клоунского костюма, сталь чиркает по спине, раздирая кожу. Мой мучитель срывает с моей головы оранжевый парик и водружает его на себя.
Окна на боковой стороне здания заколочены. Под ногами шуршит прошлогодняя листва. Хлопает дверь. Холодной сыростью дохнуло из черного хода. Я оказываюсь в кулуарах. Под ногами стелется плешивый линолеум, тлеют желтые лампочки. В помещениях стонет вентиляция, зудит распределительный щиток. Вдоль коридора текут тонкие струи тревоги и печали, они смешиваются со злостью и радостью. Дом культуры живет.
Прохожу дальше и попадаю на лестницу, которая ведет на второй этаж. Сверху доносится тихая мелодия, так играет радиола. Аккуратно ступая, поднимаюсь навстречу звукам. На втором этаже все по-другому. Коридор освещен рядом настенных светильников, под ногами ковер, тянется ряд дверей, и музыка звучит из-за одной из них. Это — уютно обставленная гримерная. У стены громоздятся полки с массивными корешками книг.
На журнальном столике стоит старинный граммофон. Хищной латунной лилией извивается рупор, из его нутра звучит опера «Паяцы» Арлекин страдает о своей Коломбине. Рядом лежит колода карт, на верхней кривляется шут.
Резное кресло повернуто спинкой, которую венчает знакомый цилиндр.
Я прочищаю горло:
— Эй, това… — запинаюсь, вспомнив, что наниматель не очень жалует такое обращение. Как же его тогда называть?
Решаю выбрать нейтральное:
— Добрый вечер?
В ответ получаю лишь молчание. Обхожу кресло, и от движения воздуха цилиндр катится на пол. Кресло пустует. Это лишь мираж, приманка.
То ли плач, то ли сип доносится из коридора. Я оставляю гримерку.
Мои ноги ступают по чуть истрепанному, но все еще уютному паласу, вдоль которого струится терпкий лавандовый страх. Дорожка совсем свежая. Пальцы покалывает от накала чувств в этом ручейке. Кто бы это ни был, но ему чертовски страшно, и прошел он тут, или его провели, совсем недавно. Я заглядываю в одну из множества дверей: в полутемном помещении встречаюсь со злобным взглядом, мускулистая рука на уровне моих колен выталкивает меня, дверь с грохотом захлопывается.
Лавандовая дорожка приводит в совсем маленькое помещение, в такие обычно уборщица ставит ведра и швабры. Из темноты ударяет запахом страха, кто-то отчетливо плачет, шмыгает носом. Щелкаю выключателем.
У дальней стены, под развешанными половыми тряпками и коробками с бытовым хламом сидит незнакомый мальчишка. Пионерский галстук съехал набок, рот замотан рваньем. Мальчишка сипит. Руки его заведены за спину.
Как я ни стараюсь отстраниться от окружающего страха, он все равно просачивается через капилляры и холодной рукой забирается под клоунский наряд. Мальчишка с ужасом смотрит на меня.
— Не знаю, что тут происходит, но я не отсюда, — хриплю я.
Гляжу пионеру за спину: к худым запястьям с сеткой подсохших кровоподтеков прикручены ржавые скобы. Такие же скобы крепятся на лодыжках.
— Да кто же тебя так! — не выдерживаю я.
Лохматая капроновая веревка стягивает конечности тугим узлом. Просто так не развяжешь!
— Погоди, малой, поищу чем разрезать.
Оглядываюсь в поисках ножа, но на полках стоят пустые маслянистые банки и коробки с тряпьем. Ничего подходящего нет.
Холодная и мягкая рука настойчиво сдавливает шею. Есть в этой мягкости что-то тошнотворное и отталкивающее, будто на плечи ложится центнер мертвой рыбы. От запаха гнили становится трудно дышать.
Прерывисто скулит под кляпом пионер.
Пытаюсь вырваться, но тяжесть не дает это сделать. Мощная пятерня хватает затылок и вбивает меня лбом в стену.
Раз. В голове взрывается фейерверк из искр. Еще раз. В лицо бьет тяжелая молния. Мир становится темно-багровым. Все та же рука опрокидывает меня на пол, хватает за воротник, волочит по паласу. Мир переворачивается с ног на голову. Я вижу бледную голую спину и неуклюже ступающие босые ноги. Напавший оставляет за собой колышущуюся злость. Мои пальцы безуспешно цепляются за косяки. Я кричу! Двери открываются, и меня провожают десятки глаз.
Неизвестный тащит меня к лестнице, позвонки трещоткой стучат по каменным ступеням. Хочу вывернуться, но мучитель ударяет меня ногой в голову.
Он поворачивается буквально на несколько секунд, но этого достаточно, чтобы переполняющий меня страх вырвался наружу: веки и губы истязателя грубо зашиты черными толстыми нитями.
Еще несколько минут по коридорам, и я оказываюсь в зрительном зале. В пыльных велюровых креслах сидят люди, их лица спрятаны во тьме, а силуэты неподвижны.
В глубине зала, у дальней стены, висят крюки, подобные тем, на которые вешают свиную тушу, прежде чем разделать ее. Безглазый вздергивает меня в воздух и бросает на них, словно опостылевшее пальто на вешалку. Трещит ткань клоунского костюма, сталь чиркает по спине, раздирая кожу. Мой мучитель срывает с моей головы оранжевый парик и водружает его на себя.
Страница 4 из 7
