Суд впаял Сидорову стандартные пятнадцать лет. Конечно, прокурор, как и следователь перед ним, стращал: мол, тебе, гниде шпионской, что пятнашка, что пять лет — все одно сдохнуть, уж мы позаботимся, курорт подберем со всеми удобствами. Что службистскую братию так взбесило, Сидоров не понял.
6 мин, 37 сек 1510
Работал он честно, взяток не брал, на власть не злословил, для нее не крысятничал, не наушничал и подавно, хотя еще до войны предлагали. Психолог — как есть важная профессия, но очень подозрительная. Немцев в ней много, а к ним после войны понятно какое отношение. Хотя первое время как раз наоборот было, тех специалистов-мозгоправов, кого из Германии с обозом вывезли, с почетом привечали и на должности солидные с большим окладом и пайком назначали. Что они делали в институтах — Сидоров не ведал, вот только начальство службистское оттуда выходило очень нервное, после чего подолгу у него гостило. Директор института изучения мозга Петров и вовсе почти две недели у психолога провел, рассказывал всякую несусветную жуть о каком-то черном солнце и бесконечной работе по обе стороны, а потом сгинул. В больнице рассказывали тишком, как его застрелили при попытке пересечь советскую границу, но кто ж им поверит, слухам? Тем более Сидорова аккурат в те дни и оприходовали, всех подробностей узнать он не успел.
А укатали его точно из-за профессора Шмитта, взятого сразу после окончания войны — Сидоров был его верным учеником, пожалуй, самым близким человеком. Даже после странной смерти профессора от инфлюэнцы ученик частенько захаживал к вдове, к ее детям. Пока и тех не заграбастали. А вот только потом пришли за ним. Хотя шпионом его следователь сделал японско-английским, видно, так пошутить решил. Сидоров, после второго сломанного ребра, хохму эту уяснил и признательные показания подписал без дурацких вопросов. В душе только порадоваться мог, что жена скумекала, куда супруг потащит всех их такими встречами, развелась с благоверным с треском. Когда Сидорова в лагерь отправляли, он даже радовался, что так обернулось. Теперь семью уж точно не тронут и печать «детей врага народа» на Антошке и Семене не поставят.
Прокурор, как и обещал в обвинительном слове, спровадил психолога в медвежий угол, в город Лесовск и его Леслаг, ни на одной карте страны, даже самой секретной, не отмеченный. Говорили, лагерь этот такой же беспросветно страшный, как Маутхаузен, только курировал его не какой-то главк ведомства или министерства, а почему-то институт изучения мозга, тот самый, петровский. И это обстоятельство пугало многих заключенных, особенно из смершевцев или особистов, до почти полной невменяемости. Чего они так пугались, Сидоров поначалу понять не мог, пока внутри не оказался. К слову, вместе с психологом туда отправлялся один из узников означенного немецкого лагеря смерти, танкист-орденоносец, пытавшийся кому-то и зачем-то доказать, что американцы, освободившие эту фабрику по ликвидации особо стойких заключенных, спасли всех узников от неминуемой гибели. Еще в теплушке ехала пара ценителей германской литературы из учителей словесности средних школ, несколько поволжских немцев, священник-лютеранин, не пожелавший наушничать, и много других социально настолько опасных элементов, что их можно только собрать вместе и уморить разом.
Чем в Леслаге и занимались. Мало того, что всех заставляли с раннего утра и до поздней ночи дробить камни за шесть верст от лагеря, которые потом сами зэки тупо сбрасывали в реку, ибо все одно в них надобности не имелось. Мало того, что кроме баланды и хлеба из помоев им ничего не полагалось, даже одежды. Так еще и сам начлагеря, некто Иванов, в открытую заявлял на ежеутренней поверке заключенных: мол, не надейтесь досидеть до срока и выйти, мы вас всех раньше сгноим, — прибавляя к этому посланию несколько непечатных выражений. И то правда, вертухаи свирепствовали как могли, не только избивали до полусмерти за всякую провинность или просто отстреливали за «провокации» коими считался всякий шаг в сторону, но и отправляли на пару недель в ШИЗО, в ледяную купель, если зимой, в адское пекло, если летом. Проводя своего рода децимацию, ведь разве что каждый десятый выходил через положенные четырнадцать дней живым. Обычно куда раньше и вперед ногами. Вот как тот же священник, зачем-то еще и молившийся за просветление ума своих осатанелых угнетателей, он всего-то три дня там и протянул. Немцы чуть дольше. А танкиста после Маутхаузена ничего не брало, сам говорил, что спал на ледяном полу и до того и тем только закалился. Видимо, вправду, так что через год и пять месяцев, замучившись пытать, вертухаи его просто пристрелили. Он да вот еще и Сидоров оставались последними из группы прибывших в том эшелоне зэков.
А укатали его точно из-за профессора Шмитта, взятого сразу после окончания войны — Сидоров был его верным учеником, пожалуй, самым близким человеком. Даже после странной смерти профессора от инфлюэнцы ученик частенько захаживал к вдове, к ее детям. Пока и тех не заграбастали. А вот только потом пришли за ним. Хотя шпионом его следователь сделал японско-английским, видно, так пошутить решил. Сидоров, после второго сломанного ребра, хохму эту уяснил и признательные показания подписал без дурацких вопросов. В душе только порадоваться мог, что жена скумекала, куда супруг потащит всех их такими встречами, развелась с благоверным с треском. Когда Сидорова в лагерь отправляли, он даже радовался, что так обернулось. Теперь семью уж точно не тронут и печать «детей врага народа» на Антошке и Семене не поставят.
Прокурор, как и обещал в обвинительном слове, спровадил психолога в медвежий угол, в город Лесовск и его Леслаг, ни на одной карте страны, даже самой секретной, не отмеченный. Говорили, лагерь этот такой же беспросветно страшный, как Маутхаузен, только курировал его не какой-то главк ведомства или министерства, а почему-то институт изучения мозга, тот самый, петровский. И это обстоятельство пугало многих заключенных, особенно из смершевцев или особистов, до почти полной невменяемости. Чего они так пугались, Сидоров поначалу понять не мог, пока внутри не оказался. К слову, вместе с психологом туда отправлялся один из узников означенного немецкого лагеря смерти, танкист-орденоносец, пытавшийся кому-то и зачем-то доказать, что американцы, освободившие эту фабрику по ликвидации особо стойких заключенных, спасли всех узников от неминуемой гибели. Еще в теплушке ехала пара ценителей германской литературы из учителей словесности средних школ, несколько поволжских немцев, священник-лютеранин, не пожелавший наушничать, и много других социально настолько опасных элементов, что их можно только собрать вместе и уморить разом.
Чем в Леслаге и занимались. Мало того, что всех заставляли с раннего утра и до поздней ночи дробить камни за шесть верст от лагеря, которые потом сами зэки тупо сбрасывали в реку, ибо все одно в них надобности не имелось. Мало того, что кроме баланды и хлеба из помоев им ничего не полагалось, даже одежды. Так еще и сам начлагеря, некто Иванов, в открытую заявлял на ежеутренней поверке заключенных: мол, не надейтесь досидеть до срока и выйти, мы вас всех раньше сгноим, — прибавляя к этому посланию несколько непечатных выражений. И то правда, вертухаи свирепствовали как могли, не только избивали до полусмерти за всякую провинность или просто отстреливали за «провокации» коими считался всякий шаг в сторону, но и отправляли на пару недель в ШИЗО, в ледяную купель, если зимой, в адское пекло, если летом. Проводя своего рода децимацию, ведь разве что каждый десятый выходил через положенные четырнадцать дней живым. Обычно куда раньше и вперед ногами. Вот как тот же священник, зачем-то еще и молившийся за просветление ума своих осатанелых угнетателей, он всего-то три дня там и протянул. Немцы чуть дольше. А танкиста после Маутхаузена ничего не брало, сам говорил, что спал на ледяном полу и до того и тем только закалился. Видимо, вправду, так что через год и пять месяцев, замучившись пытать, вертухаи его просто пристрелили. Он да вот еще и Сидоров оставались последними из группы прибывших в том эшелоне зэков.
Страница 1 из 2
