Навсегда

Сидоров и сам не понимал, как смог просуществовать столь долго в таких условиях, к коим в принципе никакими судьбами не мог быть приготовлен. Он, выходец из семьи интеллигентов, даже во время войны работал по врачебной своей специальности, то есть пороха отродясь не нюхал. Утешал себя разве флегматичным Боэцием и студеным Ницше, философами, в Советской России запрещенными, да еще другим помогал, а как иначе-то? И нравственный закон Канта, и клятва Гиппократа иначе жить не позволяли. Старался поддерживать затухающие огоньки жизни и словами, и делами, слушал всех, помогал как мог. Этим, наверное, и протянул так долго.

Но после смерти танкиста, с которым сильно сошелся, Сидоров все одно надломился. Больше молчал, слушал других, не говоря спасительных слов, погружаясь в собственные бездны, и затянулся ими до такой степени, что однажды повесился на обрывке веревки.

А когда очнулся, неожиданно увидел ровно то же, что и днями, неделями и месяцами ранее. Сидоров вскочил с холодных деревянных нар, огляделся, завидел танкиста и подошел к нему, ничего не понимая.

— Я что, не сдох? — ошарашено спросил он убитого, снимая петлю с шеи.

Танкист усмехнулся:

— Ну как же, сдох, как есть.

— А что же… почему же тогда…

— Считай, это ад. Что здесь, что там. — Танкист только руками развел, как тогда, в последние секунды жизни, падая на застуженную землю, будто обнять пытался.

Сидоров поспешно выскочил из барака. Мир окрест него подернулся холодной сепией, как на пожелтевшей фотографии. В небе черным пятном светило солнце, освещая ряд бараков, уставившихся на психолога пустыми глазницами зарешеченных окон. Прямо за ними виделась вышка, откуда едва слышно доносилась негромкая блатная песня пулеметчика, разглядывавшего с ленцой свои владения, а возле нее — двойной забор с колючкой на вершине, непрошибаемо крепкий, высокий, кажется, до его вершины-то доходягам барачным не добраться, зачем же тогда металл на проволоку тратить?

Психолог в отчаянии огляделся. Ряд бараков казался бесконечным, много больше привычного, он уходил в такие просторы, что и горизонт — не помеха.

От этой мысли Сидорова продрал холод. Удивительно, что психолог почувствовал его, вообще что-то ощутил — находясь за гранью бытия. Впрочем, в том месте, где он сейчас пребывал, видимо, и не такое возможно. Сидоров повернулся к танкисту, хотел выспросить хоть немного подробностей, ведь тот провел среди земного небытия немалое время, наверняка уже много чего разузнал. Но неприятно знакомый шелест резанул по уху, заставляя повернуться к бесконечному ряду ледяных строений.

Мимо него, невесть откуда взявшаяся, двигалась толпа заключенных, мерный шорох шагов, частью босых ног, частью обутых в рванье, создавал тот неприятный звук, ни с чем не сравнимый. Рядом шли автоматчики со злющими немецкими и кавказскими овчарками. Один из вертухаев отделился от бескрайней массы серых людей, молча подошел к Сидорову и танкисту. Автомат качнулся, приказывая влиться в тысячеглавое море, коему ни конца, ни края не предвиделось.

В толпе психолог узнал директора института, которого так часто и отчаянно навещал когда-то, в совсем другой жизни. Петров, будто извиняясь, махнул рукой, а затем пожал плечами, невольно выбиваясь из строя. Его тотчас загнали обратно.

— Так вот оно, черное солнце, — пробормотал Сидоров, оглядываясь на танкиста. — Выходит… они сумели построить, проникнуть вот во все это. Нет, это ведь немыслимо…

— Мыслимо, раз и мы здесь, и они тоже, — пожал тот неохотно плечами, должно быть, уяснив уже новую картину мироздания. Вздохнул и прибавил:

— Россия, уж поверь мне, она теперь везде одинаковая. Странно, что ты сразу этого не понял. Ведь предупреждали тебя, что отправляют в эти края навсегда. Так и вышло.

Когда они миновали ворота и двинулись знакомой дорогой, вдали психолог разглядел что-то странное, вроде бы деревушку какую-то и тоже за высоченным забором с кольями.

Сидоров старательно вгляделся, даже вышел из строя, пока на него не прикрикнули и предупреждающим выстрелом в голову не загнали обратно в вереницу вековечных узников.

— Что это? — спросил он у танкиста.

— Верно, острог какой или еще что, до чего вот эти, — кивок в сторону охраны, — добраться сумели. Да не боись, узнается со временем. Сейчас мимо проходить будем, ведь на работу пора, вечно вкалывать во благо отечества, али не помнишь, зачем мы здесь?

Сидоров вздохнул. И медленно пошел следом за остальными, как делал это раньше, как предстоит делать еще немыслимое количество лет.