Надеть костюм

Я раскачиваюсь, ткань впивается под мышками. Выгибаю дугой неподатливое тело, от боли прикусываю губу, хватаюсь за крючья и подтягиваюсь. Костюм трещит. Еще один рывок. Ткань не выдерживает, и я падаю на пол.

Нужно немного полежать, дать крови вернуться в затекшие конечности. Пока живительные иглы покалывают мое тело, я собираю Чеморкин гнев.

Он обволакивает меня новым костюмом. Внутренности наполняются жаром. Он заставляет меня подняться и пойти. Пинком раскрываю дверь из зала.

«Да что этот долговязый себе позволяет! Надо найти его и спросить! Спросить с пристрастием!».

Я в фойе. В сетке трещин на кафеле валяется кувалда Ульриха, напротив зияет дыра в стене.

Кувалда притягивает взгляд, гипнотизирует, внутренний голос шепчет, что с оружием я буду чувствовать себя увереннее. Действительно, полированная рукоятка отлично ложится в ладонь, ее тяжесть придает сил.

Вспоминаю про зрителей — почему они молчали? Никто даже не возмутился происходящим на сцене. Света, падающего в зал сквозь двери, достаточно, чтобы увидеть эти неподвижные головы.

Взвалив кувалду на плечо, я возвращаюсь.

— Уважаемый, — вальяжно говорю ближайшему зрителю. В ответ только молчание. Тогда я дотрагиваюсь до него. Пальцы упираются в холодный пластик. В кресле сидит манекен.

Толкаю его, толкаю следующего — все это пластмассовые куклы. В зрительном зале нет ни одного живого человека! Чертов цирк, созданный для утехи долговязого маньяка!

Искусственная голова разлетается пластиковыми брызгами.

Кувалда поднимается — лопается следующий манекен.

Кувалда взлетает еще раз и еще раз.

Я крушу головы, пока усталость не ложится на мои плечи. Надо оставить силы для долговязого. Любуюсь содеянным, опираясь на рукоятку.

Словно мифическая мойра, я расплетаю нити чувств, окружающие меня, и накручиваю гнев на веретено своего сердца.

Я молот правосудия! Аз есмь греческий Арес, что облачился в доспехи ярости и принесет месть на головы безумцев!

Поднимаюсь на второй этаж, боек кувалды звонко стучит о ступени. Я у гримерок, снова передо мной ряды дверей.

Чеморка быстро ползет по потолку, его цепкие пальцы находят малейшие уступы. Бледный ориентируется на слух, поэтому я замираю. Слепец принюхивается, медленно подтягивается на одной руке и спускается на пол. Осторожно снимаю плафон с настенной лампы и швыряю его к противоположной стене, он гулко стучит по паласу. Слепец бросается на звук, и тут его настигает мое орудие. Молот погружается в бледную плоть, под металлом крошатся кости. Чеморка выбрызгивает кровавую слюну из-под швов. Катается из стороны в сторону, пытаясь дотянуться до меня. Остатки рыжего парика на безволосой голове пропитываются кровью.

Останавливаюсь, когда его конечности агонизируют.

Грим стекает холодным потом.

Из-за двери звучит ария «Надеть костюм» из«Паяцев». Граммофон надрывается голосом Джильи Беньямино. В гримерке та же уютная обстановка, но теперь я знаю, что в кресле сидит долговязый. Маньяк. Изувер. Он поднимает тело на шарнирах, раскидывает длинные руки в стороны, словно хочет меня обнять.

— Почему? — кричу я. — Почему ты творишь это безумие?

Он улыбается, обнажая острые зубы, и говорит весело, даже торжественно:

— Я люблю развлекаться, паяц, но мой маленький театр мне уже надоел. А вот ты… О-о! Ты эксклюзивный номер!

Багровая пелена заливает комнату. Я замахиваюсь — стальной боек срезает у долговязого половину лица. Он оседает на колени.

— Ridi, Pagliaccio, sul tuo amore infranto! — Могучий тенор в граммофоне достигает кульминации.

Я наношу удар сверху, точно в цилиндр. Челюсть безумца клацает, из нее вылетает крошево зубов, а сам долговязый сгибается, как гвоздь, в который криво ударил молоток. Из-под рваного головного убора раздается бульканье. Наконец долговязый падает на пол и становится похожим на огромного раздавленного богомола.

Я устал. Накопленный гнев теперь свисает с моего тела жалкими лохмотьями.

Ступаю по паласу. По сторонам приоткрываются двери, выглядывают испуганные глаза. Жалкие статисты!

Кувалда волочится за мной. Я уже не бог войны, я жалкий клоун в изодранном костюме и с потекшим гримом. Дутые носки башмаков увязают в пышном ворсе.

И мне страшно. Это не тот страх, к которому я случайно прикасался в своем безумии. Новое чувство рождается в животе и растущим пузырем сдавливает мое дыхание. Мне кажется очень странным, что впервые во мне рождается эмоция. Я не знаю, уйдет ли она сама или останется со мной навсегда. И от этой мысли становится еще страшнее.

Я долго мнусь перед дверью, где был пионер. Слышу за тонкой фанерной перегородкой его частое испуганное дыхание и редкие всхлипы. Пионер лежит все в той же позе, как и при первой встрече. Некоторое время я вожусь с узлами на его ногах, благо капрон кто-то обрезал и сейчас к петлям привязаны толстые веревки, которые легко распутать.

— Беги отсюда, — шепчу я пересохшими губами.

— От него не убежать! — Пионер жмется в углу.