Наизнанку

Проснувшись непривычно рано, темным зимним утром, Игорь Романович обнаружил, что за окнами падает снег, и не какой-нибудь мелкий и злой, ставший привычным в Москве, а напротив, шел крупный такой снег, пушистый такой. Подобный снег Игорь Романович видел в давно ушедшем детстве и, помнится, ловил снежинки неумелой детской рукой на вязанную варежку и рассматривал долго, пока сам наконец не превращался в очень большую снежинку или сугроб, или снеговика. А потом забывал о снежинках, о снеге, и бежал куда-то за бегущими впереди приятелями, и падал в мягкие сугробы, и снова сам походил на сугроб.

Выпавший сегодня снег был очень похож, на тот, детский, но все-таки и отличался от него какой-то горечью, чем-то, что не только потеряно, да и не потеряно даже, а вообще не начиналось, хотя должно было бы. По крайней мере, те далекие снегопады сообщали надежды и будили в душе творческое, стремительное, уверенное, хотя и сумбурное. А теперь выясняется, что это были пустые обещания равнодушной к Игорю Романовичу природы, и не суждено было подобным обещаниям сбыться, но что-то глубоко внутри, в сердце Игоря Романовича все еще хотело верить и надеяться, и становилось ему от этого еще горше.

Потому после утреннего кофе и бесцельного брожения по квартире Костюков принялся было что-то писать в папке, но написанное выходило скверно и неточно, и приходилось снова брать чистый лист и писать опять. Окончательным вариантом дальнейшего украшения своего быта и жизни в целом стали слова: «Требуется хорошее настроение. Всегда».

И действительно как-то полегчало. Не то, чтобы очень стало легко и воздушно, вовсе нет, в душе оставалось темно и не прибрано, скользко, как ранним утром на зимнем московском асфальте, но вместе с тем, такое положение вещей показалось Игорю Романовичу до известной степени забавным, как забавно и смешно наблюдать возню клоунов на арене, и не жалко этих клоунов, падающих и поднимающихся, колотящих друг дружку подручными предметами и намеренно громко воющих и смеющихся. Однако из клоунады нет-нет да извлечешь урок-другой, что-то может оказаться в репризах поучительное или полезное, а из своего собственного положения Игорь Романович извлечь пользы так и не мог. Стоял посреди комнаты с чашкой остывшего кофе и смеялся, как дурачок. Над собой, над жизнью, которая никак не поддается и счастливой не делается, и может наделить человека одним только забвением сложностей и трудностей, когда что-нибудь удается, когда, как говорится, идет карта. Еще жизнь способна предоставить бесполезный бонус значимости человека, облеченного властью, и Костюкову этот бонус давно известен, с тех пор, как карьера сама по себе замечательно выстроилась, но значимость и власть делает счастливыми людей ограниченных или обозленных, к коим едва ли можно было отнести Костюкова. Другой на его месте кинулся бы во власть реальную, политическую, и наверняка преуспел бы. Но власть дает деньги и возможности, а и то и другое имелось в избытке у Игоря Романовича.

— Интересный фокус проделали Вы со мной, Петр Иваныч! — слова как-то сами вырвались, следуя за мыслями, и, зацепившись за имя «благодетеля», повисли в воздухе, как бумажный праздничный серпантин цепляется за люстру и болтается потом напоминанием о мгновенном чьем-нибудь порыве сделать праздник ликующим.

— Петр Иваныч, Петр Иваныч, — повторял Костюков, — Петр Иваныч… Что это Вы тогда говорили об эксперименте? Или об улучшении жизни?… Чьей жизни?

И Игорь Романович распахнул картонную папку и принялся перечитывать содержащиеся в ней просьбы и предложения, и выходило, что волновало написавшего эти просьбы одно только благосостояние и ничегонеделание. И когда картина прояснилась совершенно, прояснились и свойства натуры Игоря Романовича, для постороннего наблюдателя, возможно, и очевидные, но далеко не так очевидные для самого Костюкова.

— Выходит, я лодырь. И, пожалуй, тунеядец.

Впрочем, этих особенностей характера теперь едва ли можно стесняться. Когда-то, в доперестроечную эпоху такими эпитетами подчеркнуто негативно награждали бесполезных членов советского сообщества, но теперь сообщество раздробилось на мелкие домохозяйства и продолжало дробиться на единоличные и бесформенные юниты, охваченные желанием все иметь, ничего не делать, а в итоге и ничего не желать. И среди них самым удачливым и успешным был Игорь Романович.

Однако Игорю Романовичу отчего-то стало стыдно. Не то, чтобы проснулась совесть, которую, согласитесь, ни к чему будить понапрасну, да и не в совести дело, а просто Костюков неожиданно для себя пожалел напрасно прошедшего времени, не обогревшего его исполнением желаний, и пожалел времени, прошедшего до того, как желания начали легко исполняться, а только теплились и развивались в нем. Выходило, что вся жизнь была никчемной, направленной к эфемерным целям, не стоящим ни сил, ни времени, и бесполезной показалась Игорю Романовичу жизнь вообще, данная ему как будто в насмешку над его неумением ею воспользоваться или ее оценить.