Вспышка. Коридор. Кафель холодит босые ноги. Черный проем двери на фоне белых стен. Липкий страх струйкой пота ползет по спине. Взгляд на руки. Ни одного пальца на правой. Голая ладонь без следов. Сзади раздается невнятное шуршание. Бежать! В тьму, за дверь! Только добежать. Шаг, другой, третий. В шуршании слышатся слова. Свист дыхания. Прыжок в спасительную темноту. Падение. Взгляд назад. Не успел убрать ступню с порога. Сотни вгрызающихся в пятку зубов. Вспышка!
Добавить в моё избранное
12 мин, 45 сек 17600
Федор лежал на кровати и пытался отдышаться после кошмара. Облегчения от того, что проснулся и это был сон, не наступило. Рука потянулась к глазам. Все пальцы на месте. Нога под одеялом чувствует себя великолепно. Пойти выпить чаю и все пройдет. Пройдет страх, пройдет усталость. Пройдет все. По пути на кухню глаза зацепились за что-то странное. Мужчина еще не понял, в чем странность, но занервничал.
Вода в чайнике покрылась плесенью, из мусорки вылезла огромная крыса и куда-то юркнула. Не дает покоя запах сырой земли и прелых листьев. На фоне чувствуется гниль, как от протухшего мяса. Наверное, мусор завонял. Нужно вынести, только сначала разобраться с чайником. Как за одну ночь вода покрылась плесенью? И, кстати, какое сегодня число? Отрывной календарь на стене показывал 13 июня 2005 года. Нужно идти на работу. Заодно и мусор вынести. Со всем остальным разобраться вечером. Федор устало оделся, нагнулся над ведром. Из мусорного пакета торчала женская рука. На изрядно погрызенных пальцах следы маникюра. Такого не может быть. Еще пять минут назад руки не было! А что было? Чайник с плесенью. Мусорное ведро. Из него выбегает крыса.
Приземлиться на табурет и думать. Что было вчера? Воскресенье. Но как он проводил это гребаное воскресенье? А субботу? Федор поймал себя на странной амнезии. Он знал, когда родился. Мог вспомнить что-то из института. В мозгу мелькали общие впечатления о жизни. В восемнадцать-девятнадцать лет кутил с друзьями. Было весело. Университет. Смутные воспоминания о том, как сидел за партой, душные аудитории, скучный лектор. Дико хотелось спать. Одногруппники издевались, но это вспоминается с трудом. Работа. Светлый офис. Он простой клерк, который вроде как поднимался по служебной лестнице. Отсутствие уважения от коллег, презрение девушек. Редкие засаленные волосы, запах изо рта и общая субтильность не делали его героем-любовником. Ежедневная работа. На выходных чтение книг и телевизор. Строгая мама постоянно шпыняет. Кажется в прошлом году он купил квартиру, но мало что изменилось. Почему-то даже последние три месяца вспоминаются, как давно прошедший период жизни. И хоть убей, Федор не мог вспомнить, что же делал вчера.
Откуда в мусорном ведре взялась рука? Не мог же он расчленить человека? Или мог? Были бы следы крови. И осталась бы не только рука. В квартире негде спрятать пятьдесят килограммов мяса.
Спокойствие. Нужно вынести руку на помойку и забыть все, как ночной кошмар. Еще этот сон. Привидится же такое! Схватив черный пакет, он направился к двери. Вернее к тому месту, где она была обычно. Сейчас на месте двери была стена. Обычная сплошная стена. Обои в цветочек. Не было даже намека на свежую укладку. Не было порога. Только стена с обоями и все. Федор прощупал и простучал все стены своей однушки, но везде сплошной бетон. Балкона никогда не было. А так можно было бы перебраться к соседям и выйти через их дверь. Хоть посмотреть, как все это безобразие выглядит снаружи. Из груди полез истерический смех. Отталкиваясь от стен, он возвращался назад уже приглушенный. А дверь в комнату зарастала на глазах. Через минуту вместо нее была бетонная стена. Но этого Федор уже не увидел. Он потерял сознание.
Его ведут на допрос. Руки сковывают браслеты. Серые стены коридора. Два хлопца в синей форме. Бросок на пол. Добраться до железного табурета. Сесть. Удар в лицо сапогом.
— Ты что это, мразь, садишься без разрешения?
Пухловатый человек в форме без погон смотрит с презрением. Еще удар в зубы.
Попытка встать. Удар под дых.
— Сядь уже, мешок с дерьмом, — майор вернулся на место.
— А теперь рассказывай.
Он растерянно смотрит на майора, потом по сторонам. Он откуда-то знает, несмотря на отсутствие погон, что пухлый усатый дядька майор НКВД. Но не знает, как здесь оказался. И что хочет от него майор.
— Что рассказывать?
Размашистый удар в ухо. Попытка подняться. Удар в пах чем-то железным. Резкая боль в спине. Сержанты помогают сесть.
— Что ты делал в период с третьего по тринадцатое июня две тысячи пятого года?
— Я не помню.
— Ах ты ж сука! Провести воспитательную беседу. Через час вернусь.
Сержанты хмуро кивают. Его рука прикована к столу. Откуда-то извлекается молоточек. Один сержант считает до шестидесяти. Другой каждую минуту разбивает одну фалангу на пальце. Невыносимая боль пронзает тело каждые шестьдесят секунд. На каждом пальце по три фаланги. На большом две. Через шесть минут он слушает звук счета с благоговением. С ужасом замирает на шестидесяти и переводит дух на тридцати. Четырнадцать фаланг спустя он готов броситься в ноги остановившемуся счетоводу.
— Ну, что, будете говорить?
— Я не знаю, — слова еле слышны, сквозь рыдания.
— Что говорить? Я ничего не помню.
— Раз, два, три, — снова мерный счет.
Двадцать восемь минут сливаются в вечность.
Вода в чайнике покрылась плесенью, из мусорки вылезла огромная крыса и куда-то юркнула. Не дает покоя запах сырой земли и прелых листьев. На фоне чувствуется гниль, как от протухшего мяса. Наверное, мусор завонял. Нужно вынести, только сначала разобраться с чайником. Как за одну ночь вода покрылась плесенью? И, кстати, какое сегодня число? Отрывной календарь на стене показывал 13 июня 2005 года. Нужно идти на работу. Заодно и мусор вынести. Со всем остальным разобраться вечером. Федор устало оделся, нагнулся над ведром. Из мусорного пакета торчала женская рука. На изрядно погрызенных пальцах следы маникюра. Такого не может быть. Еще пять минут назад руки не было! А что было? Чайник с плесенью. Мусорное ведро. Из него выбегает крыса.
Приземлиться на табурет и думать. Что было вчера? Воскресенье. Но как он проводил это гребаное воскресенье? А субботу? Федор поймал себя на странной амнезии. Он знал, когда родился. Мог вспомнить что-то из института. В мозгу мелькали общие впечатления о жизни. В восемнадцать-девятнадцать лет кутил с друзьями. Было весело. Университет. Смутные воспоминания о том, как сидел за партой, душные аудитории, скучный лектор. Дико хотелось спать. Одногруппники издевались, но это вспоминается с трудом. Работа. Светлый офис. Он простой клерк, который вроде как поднимался по служебной лестнице. Отсутствие уважения от коллег, презрение девушек. Редкие засаленные волосы, запах изо рта и общая субтильность не делали его героем-любовником. Ежедневная работа. На выходных чтение книг и телевизор. Строгая мама постоянно шпыняет. Кажется в прошлом году он купил квартиру, но мало что изменилось. Почему-то даже последние три месяца вспоминаются, как давно прошедший период жизни. И хоть убей, Федор не мог вспомнить, что же делал вчера.
Откуда в мусорном ведре взялась рука? Не мог же он расчленить человека? Или мог? Были бы следы крови. И осталась бы не только рука. В квартире негде спрятать пятьдесят килограммов мяса.
Спокойствие. Нужно вынести руку на помойку и забыть все, как ночной кошмар. Еще этот сон. Привидится же такое! Схватив черный пакет, он направился к двери. Вернее к тому месту, где она была обычно. Сейчас на месте двери была стена. Обычная сплошная стена. Обои в цветочек. Не было даже намека на свежую укладку. Не было порога. Только стена с обоями и все. Федор прощупал и простучал все стены своей однушки, но везде сплошной бетон. Балкона никогда не было. А так можно было бы перебраться к соседям и выйти через их дверь. Хоть посмотреть, как все это безобразие выглядит снаружи. Из груди полез истерический смех. Отталкиваясь от стен, он возвращался назад уже приглушенный. А дверь в комнату зарастала на глазах. Через минуту вместо нее была бетонная стена. Но этого Федор уже не увидел. Он потерял сознание.
Его ведут на допрос. Руки сковывают браслеты. Серые стены коридора. Два хлопца в синей форме. Бросок на пол. Добраться до железного табурета. Сесть. Удар в лицо сапогом.
— Ты что это, мразь, садишься без разрешения?
Пухловатый человек в форме без погон смотрит с презрением. Еще удар в зубы.
Попытка встать. Удар под дых.
— Сядь уже, мешок с дерьмом, — майор вернулся на место.
— А теперь рассказывай.
Он растерянно смотрит на майора, потом по сторонам. Он откуда-то знает, несмотря на отсутствие погон, что пухлый усатый дядька майор НКВД. Но не знает, как здесь оказался. И что хочет от него майор.
— Что рассказывать?
Размашистый удар в ухо. Попытка подняться. Удар в пах чем-то железным. Резкая боль в спине. Сержанты помогают сесть.
— Что ты делал в период с третьего по тринадцатое июня две тысячи пятого года?
— Я не помню.
— Ах ты ж сука! Провести воспитательную беседу. Через час вернусь.
Сержанты хмуро кивают. Его рука прикована к столу. Откуда-то извлекается молоточек. Один сержант считает до шестидесяти. Другой каждую минуту разбивает одну фалангу на пальце. Невыносимая боль пронзает тело каждые шестьдесят секунд. На каждом пальце по три фаланги. На большом две. Через шесть минут он слушает звук счета с благоговением. С ужасом замирает на шестидесяти и переводит дух на тридцати. Четырнадцать фаланг спустя он готов броситься в ноги остановившемуся счетоводу.
— Ну, что, будете говорить?
— Я не знаю, — слова еле слышны, сквозь рыдания.
— Что говорить? Я ничего не помню.
— Раз, два, три, — снова мерный счет.
Двадцать восемь минут сливаются в вечность.
Страница 1 из 4
