Вспышка. Коридор. Кафель холодит босые ноги. Черный проем двери на фоне белых стен. Липкий страх струйкой пота ползет по спине. Взгляд на руки. Ни одного пальца на правой. Голая ладонь без следов. Сзади раздается невнятное шуршание. Бежать! В тьму, за дверь! Только добежать. Шаг, другой, третий. В шуршании слышатся слова. Свист дыхания. Прыжок в спасительную темноту. Падение. Взгляд назад. Не успел убрать ступню с порога. Сотни вгрызающихся в пятку зубов. Вспышка!
Добавить в моё избранное
12 мин, 45 сек 17601
Счетовод переводит дыхание:
— Петро, иголка есть?
Петро снимает фуражку, достает хозпакет. На стальном стержне иглы зловеще мелькают блики.
— Только не сломай, как в прошлый раз.
Он догадывается, что сейчас будет. Но ведь пальцев на руках не осталось. Петро снимает с заключенного кроссовки, носки летят в угол.
— Приступим.
По камере раздается хриплый крик.
Заходит майор. Заключенный с ужасом смотрит на пальцы ног. Из-под бордовых с просинью ногтей сочится кровь. Руки, скованные за спиной чувствуются, как один комок боли.
— Да, постарались вы, — усы задумчиво шевелятся на отечном лице.
— А вот ручки поберечь надо было. Нам еще ногти вырывать. Ладно, — вздох — придумаем что-нибудь.
Взгляд на сломленный комок боли, лежащий в углу.
— Ничего не хотите нам рассказать? Ясно, увести!
С рук слетают браслеты. Заботливые руки хватают его под локотки и бросают в стену. Глаза закрываются в ужасе от предстоящего удара, но он пролетает насквозь.
Федор снова оказался у себя на диване. За время отключки успело зарасти бетоном окно. Только шторы издевательски висели на бетонной стене. Минуты две он смотрел на тюль, за ней видны обои. Нужно встать и пощупать. Рука уперлась в диван и раздалась резкая боль.
— Твою мать! — голос прозвучал неожиданно тонко, с руки свисали ошметки раздробленных пальцев. Захотелось пить. Мужчина перевел взгляд на голые ноги. Бордово-синие ногти сочились кровью. Это не укладывалось в голове. Он готов был поклясться, что допрос в НКВД был обморочным бредом. А не бред ли зарастающие двери и окна? Рука в мусорном ведре на кухне? Да и какой к черту две тысячи пятый год? На дворе две тысячи тринадцатый. Иначе откуда у него на тумбочке айфон? И он точно помнит, как вчера познакомился с девушкой. Нет, не вчера. Это было третьего июня. Он ехал с работы. Был вечер. Девушка в ярком платье попросила подвезти. В ней было что-то знакомое и немного пугающее. Вопрос, куда подвезти? Кажется, на дачу. Из земли за домиком торчал обрубок трубы. Девушка поблагодарила, попросила его уйти. «Мы еще встретимся?». Так он спросил. «Конечно» — улыбнулась незнакомка. Он подвозил ее каждый день. Вчера они доехали до дачи, а что было дальше? Как он добрался до дома? И что за чертовщина творится сейчас? Руки и ноги жутко болели, это мешало сосредоточиться. Жутко хотелось пить, но воды как назло не было. Комната замурована. Хоть бы соседи залили, что ли. Дача. В ней было что-то знакомое. Это была его дача. Он продал ее год назад после смерти матери. Что-то важное было в обрубке трубы. Рот превратился в сверток наждачной бумаги. Может, разгадка в девушке? Олеся. Так она представилась. Что она делала на даче? Почему каждый раз подводила Федора к обрубку трубы?
Раздался звук открывающейся двери. В замурованную комнату прямо сквозь стену прошли мужчина и женщина в белых халатах старинного покроя с завязками на спине.
— Где наш больной? — голос врача глубокий и низкий напоминал о профессорах начала прошлого века.
— А вот он, бедный мальчик.
В медсестре Федор узнал новую знакомую Олесю. Он подскочил на диване:
— Что происходит, Олеся, что за бред творится вокруг? Объясните, умоляю.
— Евгений Петрович, наркоз будем давать?
— Обойдется.
— А может, дадим? — милая головка повернулась к объекту обсуждений.
— Как вы думаете?
— Пить, Олеся, дайте воды.
— Док, можно больному пить?
— Решай сама. Если что, можно спирта. Правда, тогда без наркоза будем. Ну что, Федор, питье или наркоз?
— А, — из горла доносился только клекот.
— Ясно. Придется обойтись без питья. Колите пять кубов.
Уже через минуту измученный человек безучастно наблюдал за тем, как швейные ножницы отделяют один за другим его пальцы, как обрубки прижигают автогеном. Боли не было. Только тупое равнодушие. Жизнь кончена.
На прощание Олеся обернулась и шепнула:
— Лучше расскажи деду все. Следующим чередом будут зубы, потом страшно представить.
— Что! Что рассказать!
— Федор махал искалеченными руками в абсолютно пустой замурованной комнате, еще пару дней назад бывшей уютным жилищем.
Скоро его сморило от жажды и пережитого стресса.
Знакомый майор сидит за знакомым столом. Знакомые сержанты смотрят знакомыми глазами в знакомую стену.
— Ну как, вы вспомнили? — пухлые пальцы мешают ложечкой чай. Железный подстаканник безучастно поблескивает в свету настольной лампы.
— О чем вы? Я законопослушный человек. Я буду жаловаться в Европейский суд! Не трогайте меня!
— Сидорчук, запиши про Европейский суд. Имеет связи за границей, — поворот отечного туловища.
— Про связи потом расскажете. А сейчас нас интересует период с третьего по четырнадцатое июня две тысячи пятого года.
— Петро, иголка есть?
Петро снимает фуражку, достает хозпакет. На стальном стержне иглы зловеще мелькают блики.
— Только не сломай, как в прошлый раз.
Он догадывается, что сейчас будет. Но ведь пальцев на руках не осталось. Петро снимает с заключенного кроссовки, носки летят в угол.
— Приступим.
По камере раздается хриплый крик.
Заходит майор. Заключенный с ужасом смотрит на пальцы ног. Из-под бордовых с просинью ногтей сочится кровь. Руки, скованные за спиной чувствуются, как один комок боли.
— Да, постарались вы, — усы задумчиво шевелятся на отечном лице.
— А вот ручки поберечь надо было. Нам еще ногти вырывать. Ладно, — вздох — придумаем что-нибудь.
Взгляд на сломленный комок боли, лежащий в углу.
— Ничего не хотите нам рассказать? Ясно, увести!
С рук слетают браслеты. Заботливые руки хватают его под локотки и бросают в стену. Глаза закрываются в ужасе от предстоящего удара, но он пролетает насквозь.
Федор снова оказался у себя на диване. За время отключки успело зарасти бетоном окно. Только шторы издевательски висели на бетонной стене. Минуты две он смотрел на тюль, за ней видны обои. Нужно встать и пощупать. Рука уперлась в диван и раздалась резкая боль.
— Твою мать! — голос прозвучал неожиданно тонко, с руки свисали ошметки раздробленных пальцев. Захотелось пить. Мужчина перевел взгляд на голые ноги. Бордово-синие ногти сочились кровью. Это не укладывалось в голове. Он готов был поклясться, что допрос в НКВД был обморочным бредом. А не бред ли зарастающие двери и окна? Рука в мусорном ведре на кухне? Да и какой к черту две тысячи пятый год? На дворе две тысячи тринадцатый. Иначе откуда у него на тумбочке айфон? И он точно помнит, как вчера познакомился с девушкой. Нет, не вчера. Это было третьего июня. Он ехал с работы. Был вечер. Девушка в ярком платье попросила подвезти. В ней было что-то знакомое и немного пугающее. Вопрос, куда подвезти? Кажется, на дачу. Из земли за домиком торчал обрубок трубы. Девушка поблагодарила, попросила его уйти. «Мы еще встретимся?». Так он спросил. «Конечно» — улыбнулась незнакомка. Он подвозил ее каждый день. Вчера они доехали до дачи, а что было дальше? Как он добрался до дома? И что за чертовщина творится сейчас? Руки и ноги жутко болели, это мешало сосредоточиться. Жутко хотелось пить, но воды как назло не было. Комната замурована. Хоть бы соседи залили, что ли. Дача. В ней было что-то знакомое. Это была его дача. Он продал ее год назад после смерти матери. Что-то важное было в обрубке трубы. Рот превратился в сверток наждачной бумаги. Может, разгадка в девушке? Олеся. Так она представилась. Что она делала на даче? Почему каждый раз подводила Федора к обрубку трубы?
Раздался звук открывающейся двери. В замурованную комнату прямо сквозь стену прошли мужчина и женщина в белых халатах старинного покроя с завязками на спине.
— Где наш больной? — голос врача глубокий и низкий напоминал о профессорах начала прошлого века.
— А вот он, бедный мальчик.
В медсестре Федор узнал новую знакомую Олесю. Он подскочил на диване:
— Что происходит, Олеся, что за бред творится вокруг? Объясните, умоляю.
— Евгений Петрович, наркоз будем давать?
— Обойдется.
— А может, дадим? — милая головка повернулась к объекту обсуждений.
— Как вы думаете?
— Пить, Олеся, дайте воды.
— Док, можно больному пить?
— Решай сама. Если что, можно спирта. Правда, тогда без наркоза будем. Ну что, Федор, питье или наркоз?
— А, — из горла доносился только клекот.
— Ясно. Придется обойтись без питья. Колите пять кубов.
Уже через минуту измученный человек безучастно наблюдал за тем, как швейные ножницы отделяют один за другим его пальцы, как обрубки прижигают автогеном. Боли не было. Только тупое равнодушие. Жизнь кончена.
На прощание Олеся обернулась и шепнула:
— Лучше расскажи деду все. Следующим чередом будут зубы, потом страшно представить.
— Что! Что рассказать!
— Федор махал искалеченными руками в абсолютно пустой замурованной комнате, еще пару дней назад бывшей уютным жилищем.
Скоро его сморило от жажды и пережитого стресса.
Знакомый майор сидит за знакомым столом. Знакомые сержанты смотрят знакомыми глазами в знакомую стену.
— Ну как, вы вспомнили? — пухлые пальцы мешают ложечкой чай. Железный подстаканник безучастно поблескивает в свету настольной лампы.
— О чем вы? Я законопослушный человек. Я буду жаловаться в Европейский суд! Не трогайте меня!
— Сидорчук, запиши про Европейский суд. Имеет связи за границей, — поворот отечного туловища.
— Про связи потом расскажете. А сейчас нас интересует период с третьего по четырнадцатое июня две тысячи пятого года.
Страница 2 из 4
