Вспышка. Коридор. Кафель холодит босые ноги. Черный проем двери на фоне белых стен. Липкий страх струйкой пота ползет по спине. Взгляд на руки. Ни одного пальца на правой. Голая ладонь без следов. Сзади раздается невнятное шуршание. Бежать! В тьму, за дверь! Только добежать. Шаг, другой, третий. В шуршании слышатся слова. Свист дыхания. Прыжок в спасительную темноту. Падение. Взгляд назад. Не успел убрать ступню с порога. Сотни вгрызающихся в пятку зубов. Вспышка!
Добавить в моё избранное
12 мин, 45 сек 17602
Рука вытирает пот на круглой голове. Фуражка снова закрывает волосы.
— Какого черта я вообще должен этим заниматься? Я умер в восемьдесят девятом. Если б ваша милиция хорошо работала, вы б давно сидели, и не пришлось бы нам с вами возиться.
Перед глазами плывет. Голос раздается издалека. Что хотят эти психи? Почему именно он?
— Петро, тащи плоскогубцы. Сам займусь этим хлопчиком.
Китель висит на спинке стула. Рукава рубашки закатаны.
— Откройте рот, закройте глаза. Сейчас будет сюрприз.
Перед ртом мелькают здоровые пассатижи.
— Ванюш, открой молодому человеку рот.
Прокуренные пальцы хватают его лицо, зажимают нос. Изо рта доносятся хрипы. Полдня и тридцать два зуба спустя Федор лежит на бетонном полу в луже собственной мочи. Изо рта льется кровь. Он пытается вспомнить что-то важное. Боль не дает сосредоточиться. Перед глазами в два ряда лежат зубы. Его зубы.
Скрип двери. Стук подкованных сапог. Над головой раздаются голоса.
— А ноги ему нужны?
— Я думаю, не очень. Куда ему ходить? Туалета в камере нет.
— Надо дать тряпку. Пусть хоть вытрет за собой.
— Чем? Ты ж ему пальцы перебил.
— Зубами. Ах да. Может, его грохнуть? Пользы все равно нет.
— Ты забыл? Нужно признание. Ладно, увести его. Завтра разберемся. Как раз Лисенок подойдет.
На другой день, отоспавшись в своем уютном каземате, Федор снова попал на допрос. Майор был благодушен, сержанты куда-то ушли. Прихлебывая чай, пухлый человечек смотрел на дверь. Мучительно хотелось отобрать стакан, выхлебать сладкую жидкость, хотя бы смочить горло. Заключенный готов был ползать в ногах особиста, целовать сухими потрескавшимися губами его сапоги, лишь бы утолить жажду.
— Не, тебе пока нельзя. Если Лисенок разрешит, тогда дам. А вот и она, — майор показал на вошедшую девушку.
— Здравствуй, внученька.
Федор узнал в вошедшей Олесю. То же платьице, что и третьего июня, когда они встретились в первый раз. Та же невинная улыбка.
— Привет, дедуля. Жаль, я тебя при жизни плохо помню. Здравствуй, Федя, неважно выглядишь. Деда, хоть чаем угости женишка.
Нежные девичьи пальчики взяли культяпки:
— Как руки? Уже зажили? Какой молодец. Ах да, ты, наверно, пить хочешь.
Девушка взяла стакан майора, аккуратно влила в распаленное горло сладкий чай. показавшийся измученному человеку амброзией.
— А теперь признание. Деда, пригласи стеонграфиста, а сам выйди. Будем писать чистосердечное. Будешь, Феденька?
— Буду, — голос прозвучал жалобно, на глазах показались слезы.
— Только я не знаю, — всхлип, — только я не знаю, что писать.
— Ничего, я продиктую, а там, глядишь, и ты вспомнишь.
Вошел маленький, сгорбленный, тощий мужичонка. Сальные редкие волосы свисали на лоб. Федор с ужасом понял, что каждый день видел его в зеркале. Двойник сел за печатную машинку и кивнул.
— Ну, Федя, начнем. Девятнадцатого июля тысяча девятьсот девяносто пятого года я, Федор Сергеевич Бляхер тысяча девятьсот семьдесят шестого года рождения, в компании друзей, находясь в алкогольном опьянении, изнасиловал Петрову Ирину Сте… ах, да, ты ж не знал, как ее зовут. В общем, изнасиловал неизвестную мне девушку, когда она потеряла сознание, мы бросили ее в кустах.
— Но я ее не убивал, — Федор вспомнил все, словно с приходом Олеси кто-то снял блокировку с его воспоминаний.
— Мы бросили ее в кустах, но она была жива.
Олеся посмотрела строго:
— Ирина, не выдержав позора, покончила с собой.
Федор стал диктовать уже сам. Он вспомнил девяноста седьмой год, когда совершил первое убийство. Потом был двухтысячный. Тогда под Новый год маньяк уехал в другой город и в подвале насиловал женщину лет сорока. Две тысячи третий. Тогда его чуть не спугнули. Самым ярким воспоминанием стало третье июня две тысячи пятого года. Был закончен великолепный погреб со звукоизоляцией. Это событие Федор отмечал десять дней, заманив к себе девчонку с соседней улицы. Потом умерла мама, дачу пришлось продать. Маньяк с удовольствием рассказывал о последней жертве, смакуя подробности и хвастаясь собственным изобретением. Гроб с вентиляцией.
— Твоей последней жертвой была я, — Олеся извлекла из сумочки знакомый тесак.
— Помнишь, как ты отрезал мне пальцы, один за другим?
Федор в ужасе закричал.
— Не поможет. Погреб со звукоизоляцией. Но твои крики меня достали.
Девушка надела перчатки. Проворные руки расстегнули ширинку.
— Сейчас я отрежу тебе кое-что ненужное и заткну твой поганый рот.
Адская боль между ног, что-то теплое во рту.
— А теперь мы будем развлекаться по моему сценарию. Думаю, ты одобришь. В твоем мире человек без кишок умирает быстро. Но здесь даже твоя смерть подвластна мне.
— Какого черта я вообще должен этим заниматься? Я умер в восемьдесят девятом. Если б ваша милиция хорошо работала, вы б давно сидели, и не пришлось бы нам с вами возиться.
Перед глазами плывет. Голос раздается издалека. Что хотят эти психи? Почему именно он?
— Петро, тащи плоскогубцы. Сам займусь этим хлопчиком.
Китель висит на спинке стула. Рукава рубашки закатаны.
— Откройте рот, закройте глаза. Сейчас будет сюрприз.
Перед ртом мелькают здоровые пассатижи.
— Ванюш, открой молодому человеку рот.
Прокуренные пальцы хватают его лицо, зажимают нос. Изо рта доносятся хрипы. Полдня и тридцать два зуба спустя Федор лежит на бетонном полу в луже собственной мочи. Изо рта льется кровь. Он пытается вспомнить что-то важное. Боль не дает сосредоточиться. Перед глазами в два ряда лежат зубы. Его зубы.
Скрип двери. Стук подкованных сапог. Над головой раздаются голоса.
— А ноги ему нужны?
— Я думаю, не очень. Куда ему ходить? Туалета в камере нет.
— Надо дать тряпку. Пусть хоть вытрет за собой.
— Чем? Ты ж ему пальцы перебил.
— Зубами. Ах да. Может, его грохнуть? Пользы все равно нет.
— Ты забыл? Нужно признание. Ладно, увести его. Завтра разберемся. Как раз Лисенок подойдет.
На другой день, отоспавшись в своем уютном каземате, Федор снова попал на допрос. Майор был благодушен, сержанты куда-то ушли. Прихлебывая чай, пухлый человечек смотрел на дверь. Мучительно хотелось отобрать стакан, выхлебать сладкую жидкость, хотя бы смочить горло. Заключенный готов был ползать в ногах особиста, целовать сухими потрескавшимися губами его сапоги, лишь бы утолить жажду.
— Не, тебе пока нельзя. Если Лисенок разрешит, тогда дам. А вот и она, — майор показал на вошедшую девушку.
— Здравствуй, внученька.
Федор узнал в вошедшей Олесю. То же платьице, что и третьего июня, когда они встретились в первый раз. Та же невинная улыбка.
— Привет, дедуля. Жаль, я тебя при жизни плохо помню. Здравствуй, Федя, неважно выглядишь. Деда, хоть чаем угости женишка.
Нежные девичьи пальчики взяли культяпки:
— Как руки? Уже зажили? Какой молодец. Ах да, ты, наверно, пить хочешь.
Девушка взяла стакан майора, аккуратно влила в распаленное горло сладкий чай. показавшийся измученному человеку амброзией.
— А теперь признание. Деда, пригласи стеонграфиста, а сам выйди. Будем писать чистосердечное. Будешь, Феденька?
— Буду, — голос прозвучал жалобно, на глазах показались слезы.
— Только я не знаю, — всхлип, — только я не знаю, что писать.
— Ничего, я продиктую, а там, глядишь, и ты вспомнишь.
Вошел маленький, сгорбленный, тощий мужичонка. Сальные редкие волосы свисали на лоб. Федор с ужасом понял, что каждый день видел его в зеркале. Двойник сел за печатную машинку и кивнул.
— Ну, Федя, начнем. Девятнадцатого июля тысяча девятьсот девяносто пятого года я, Федор Сергеевич Бляхер тысяча девятьсот семьдесят шестого года рождения, в компании друзей, находясь в алкогольном опьянении, изнасиловал Петрову Ирину Сте… ах, да, ты ж не знал, как ее зовут. В общем, изнасиловал неизвестную мне девушку, когда она потеряла сознание, мы бросили ее в кустах.
— Но я ее не убивал, — Федор вспомнил все, словно с приходом Олеси кто-то снял блокировку с его воспоминаний.
— Мы бросили ее в кустах, но она была жива.
Олеся посмотрела строго:
— Ирина, не выдержав позора, покончила с собой.
Федор стал диктовать уже сам. Он вспомнил девяноста седьмой год, когда совершил первое убийство. Потом был двухтысячный. Тогда под Новый год маньяк уехал в другой город и в подвале насиловал женщину лет сорока. Две тысячи третий. Тогда его чуть не спугнули. Самым ярким воспоминанием стало третье июня две тысячи пятого года. Был закончен великолепный погреб со звукоизоляцией. Это событие Федор отмечал десять дней, заманив к себе девчонку с соседней улицы. Потом умерла мама, дачу пришлось продать. Маньяк с удовольствием рассказывал о последней жертве, смакуя подробности и хвастаясь собственным изобретением. Гроб с вентиляцией.
— Твоей последней жертвой была я, — Олеся извлекла из сумочки знакомый тесак.
— Помнишь, как ты отрезал мне пальцы, один за другим?
Федор в ужасе закричал.
— Не поможет. Погреб со звукоизоляцией. Но твои крики меня достали.
Девушка надела перчатки. Проворные руки расстегнули ширинку.
— Сейчас я отрежу тебе кое-что ненужное и заткну твой поганый рот.
Адская боль между ног, что-то теплое во рту.
— А теперь мы будем развлекаться по моему сценарию. Думаю, ты одобришь. В твоем мире человек без кишок умирает быстро. Но здесь даже твоя смерть подвластна мне.
Страница 3 из 4
