Налара

Кам отбросила тяжёлые туфли и приготовилась было бежать со всех ног, наплевав на его предупреждения — слышал ли этот человек Ригэро, или нет, у него была его сила. Но стоило ей коснуться пятками пола, ярость вновь обожгла её, как раскалённая игла. Она слышала шум подземной воды, всё более близкий, заглушающий ужас, шум, смешанный с остывающим лунным светом и тёплым дыханием ночи. Она вспомнила, как танцевала вчера на закате, как кружилась в воде, не в силах остановиться, и видела — вокруг смыкаются серые тени, жаждут коснуться её, и есть лишь один способ прогнать их, не дать им себя коснуться. Она закрыла глаза, раскинула руки и отвернулась от Алрайка навстречу ночи. Сначала двигаться было тяжело, словно щиколотки опутала паутина, но чёрная вода звала её, и брызги её разрывали в клочья эту паутину и серые тени, пытавшиеся опутать её, задушить, оставить навсегда неподвижной. Не открывая глаз, она чувствовала, как кружится над террасой небо, как пронзителен осыпающий её звёздный свет, этот свет пронизывал её, сквозь её танец достигал самого дна подземных течений, и…

— Тиннатарэ! — голос Алрайка был почти неслышим за стуком сердца, — стой, прекрати!

Но она не думала останавливаться, этот голос подбросил её над землёй, она метнулась в сад, но не чтобы бежать от него, а чтобы земля и небо коснулись её, чтобы утонуть в танце.

— Остановись, дура! — что-то с треском обрушилось рядом, и он настиг её и ударил, но не смог сбить с ног и заставить очнуться — для этого ему пришлось дважды ударить её по лицу. Она почувствовала, что по подбородку течёт кровь, но боли не ощутила. Алрайк исступлённо ругался на своём языке, и пятился к дому.

— Ты сам попросил. — собственный голос был непривычно глубоким, глубоким как пропасть неба, и ей захотелось сорваться, и падать вечно. Кровь на губах была сладкой, эта чёрная сладость была как мягкая колышущаяся тень, в которой она стояла. Этот вкус разбудил её, Кам обернулась, чтобы увидеть, что заслоняет от неё луну, и завороженно подумала:

Подземная река поднялась ко мне, — и в следующее мгновение упала, сбитая с ног стремительной тяжестью чёрной воды. Река поглотила Алрайка, с хрустом вырывала из него жалобные мольбы и вопли, всё более неразборчивые, а Кам изумлённо следила за тем, как изгибается её огромное чёрное тело.

Постепенно крики Алрайка растворялись в звучании ночи, впитывались в шёпот теней, шелест листьев и отблески далёкого городского шума, как кровь впитывается в землю. Кам словно полнее ощущала теперь всё вокруг — гулкость и душистую влагу ночного воздуха, мягкость травы, примятой коленями — каждой отдельной сломленной травинки; серебряную пыль звёздного света и собственное дыхание — глубокое, меденное, чуть свистящее. Мир был так полон теперь, что она боялась потерять сознание, не вынести одновременности всех этих чувств, и очнуться в другом, старом мире, том, что казался теперь обрывочным пустым сном. Кам боялась, что несколько мгновений спустя сном окажется всё, что она чувствовала сейчас, и что проснувшись, она забудет то, что видела, и будет горевать и мучаться, силясь вспомнить, что испытала во сне.

Существо, явившееся ей, не было подземной рекой. Она узнала её почти сразу — ведь каждую весну и каждую осень жители Ниода посвящали ей танец — брались за руки, образуя протяжную цепь-ленту, и приближались к реке, танцуя под тихий стрекот дротаурских трещёток и под шуршание песка в стеклянных шарах, заполненных наполовину. Кам грустила, что этой музыке не хватает живых струн и клавиш, но Диста обычно возражал ей, что Налара звучит, как все струны и клавиши, и настоящий аккомпанимент этому танцу — её тихий сумрачный голос. Ситра говорила, что когда-то лента танцующих была втрое длиннее, и никто не останавливался у края волн, потому что никто не боялся Налары; но теперь всё больше людей считали это обычай опасным суеверием. Когда Исталь была… здесь, — рассказывал отец, — она шла впереди, в центре круга, за которым двигался этот танец. Когда ты вырастешь, ты тоже будешь такой — душа Ноци-Тшера.

Кам очень хотелось, чтобы его слова сбылись как можно раньше, но она была слишком маленькой, в центре круга её не было бы видно, и потому обычно она шла в хвосте, левой рукой касаясь пальцев Нит, а правой — запястья Тои, потому что он был ешё ниже неё. И, хотя каждый год весенний танец становился всё короче и проще, а осенью его порой и вовсе забывали из-за дождей, именно в эти минуты Кам чуствовала себя дома и любила всех, кто шёл к реке вместе с ней. Я буду скучать по этому танцу, когда уеду.