Налара

Эта мысль сделала переполненный мир ещё ярче — шипы платья царапали рёбра и протяжной ноющей болью впивались в грудь, ночной ветер перебирал волосы, холодом скользил по незащищённым лопаткам. Но она всё равно не могла шевельнуться, не могла отвести глаз. Ноци-Тшера. Её тело было того же цвета, что и ночь — чёрное и мерцающее, и в темноте её беспокойные кольца казались ещё огромней. Длинный гребень вспарывал тёплый воздух, тянулся до самого кончика хвоста, метавшегося по траве рядом с Кам, не касаясь её, но то и дело путаясь в кроне рухнувшей вишни, ломая ветки.

Кам осторожно встала — собственное тело казалось невесомым и слабым, слишком слабым для колючего тяжёлого платья, для воздуха, насыщенного запахом свежей крови и чистой ледяной воды. Стоило Кам пошевелиться, и огромная змея перестала трепать безвольное уже тело Алрайка. Вся ненависть, вся опасная сила, которой он владел, рассялась, Кам чувствовала только эхо её вокруг, как эхо города или подземной воды. Ноци-Тшера обратила к ней свои длинные искристые глаза, в них был огонь и закатный свет, и Кам ощутила в горле привкус крови — не собственной, сладкой и чёрной, а обычной, человеческой, солоновато-медной. Ноци-Тшера выпустила Алрайка — вернее, то, что осталось от него, бесформенное смешение разодранной ткани, кожи и мышц — и устремилась к Кам. Кам подумала о том, что такое огромное, тёмное и невозможное существо должно бы пугать её, но произнесла шёпотом:

— Ты прекрасна.

Огромные глаза змеи посветлели, отцвет крови растворился в них, и осталось лишь мягкое золотое сияние. Ноци-Тшера замерла, затем вновь рванулась вперёд — все её движения были так резки, что не уследишь — и ткнула Кам в живот своим узким носом, твёрдым, как дерево. Кам упала на спину, вновь чувствуя прохладный ворс свежей травы и мягкую землю. От запаха крови, всё более отчётливого, и ночного воздуха, которого словно становилось всё больше, кружилась голова. Ноци-Тшера смотрела на неё, неподвижная, как изваяние из чёрной меди, она была так огромна и была так близко, что Кам не видно было неба и звёзд — но её кожа отражала их свет, и глаза мерцали, словно звёздные озёра.

— Ты меня убьёшь? — шёпотом спросила Кам, не испытывая страха. Она подняла руку, медленно, как сквозь тяжёлое течение, коснулась чёрной прохладной кожи — она была реальней, чем можно было представить, реальней, чем всё вокруг. Чувства, обрушившиеся на неё, были спутанными, тяжёлыми, как пробуждение в незнакомом месте — стихающая ярость, узнавание, переполненность миром и голод острый, как длинный охотничий нож под рёбрами. — Хочешь есть?…

Ноци-Тшера потянулась к ней ещё ближе, разомкнув зубы, перехватила за талию и подняла над землёй. Кам услышала, как что-то треснуло, и не могла понять, пояс ли это платья, или собственное ребро. Она пыталась заставить себя испугаться, чтобы бороться, но страха не было, её словно подняло над землёй течение реки, ощущение было таким же успокаивающим и прохладным. Кам поняла, что вот-вот потеряет сознание, потому что воздуха становилось всё больше, больше, слишком много — хотя из-за сдавивших её челюстей сделать вдох было трудно. Она висела вниз головой и видела перевёрнутый сад, перевёрнутое сияющее небо — и так прекрасно было, и спокойно, только сухой раздражающий треск мешал утонуть в этом тихом спокойствии.

Дом, это дом горит.

— Если ты хочешь есть, нам нужно поторопиться, — прошептала она.

Весь день Оттен провёл в каком-то странном исступлении, время, отделявшее его возвращение домой от стука в дверь, заставившего очнуться, пролегло сквозь него изломанной стремительной линией — он чувствовал след этого дня, яркие комки мгновений, но не понимал, о чём думал и что делал. Он обнаружил себя стоящим посреди комнаты, и руки его, одежда и волосы пропитались едким запахом масляной краски — лазурной, чёрной и алой. Всплесков подобного неистовства с ним не случалось со времён начала обучения, но даже тогда, чтобы потерять в мешанине образов целый день, ему нужна была Пыль, смешанная с вином. Сейчас Оттен помнил, что, вернувшись в гостиницу, он зашёл к магу, жившему этажом ниже и управлявшему экипажем, и сообщил ему, что уедет утром или поздно ночью, а затем его прошило желание рисовать — острое, словно вытягивавшее вены из его запястий.

— Оттен, ты там? — сложно было различить слова сквозь стук, нетерпеливый и частый, как шум первого осеннего дождя. Она стучала так настойчиво, словно могла раздробить дверь в щепки. Она пришла. Оттен был уверен, что сегодня на рынке видел её в последний раз, что она слишком юна, чтобы осмелиться на побег, но невероятная сила его вдохновения призвала её сюда. Она была здесь, то была истинная магия искусства, та, о которой он столько слышал и читал. Стряхнув с себя чувство выпотрошенной усталости, Оттен направился к двери.