Налара

Она действительно была здесь, ещё белее и тоньше, чем он успел её запомнить. Она втолкнула его в комнату и захлопнула дверь за спиной — мир вновь начал дробиться на секунды, отдельные ощущения и звуки — щелчок замка, шум на улице, слишком оживлённый, мягкая темнота вокруг, всепронизывающий запах краски… Она уткнулась лбом ему в грудь и разрыдалась, цепляясь за его рубашку, а Оттен положил руку ей на затылок и пытался вспомнить её имя.

— Что случилось? — смог наконец произнести он. Ночь за окном перекликалась эхом разных голосов, словно все люди в городе очнулись вместе с Оттеном и задавались тем же вопросом. Этот шум давил ему на виски, хотелось вновь провалиться в забытье и увлечь её следом. Канритам, вот как её зовут.

— Ты говорил, — она судрожно всхлипывала, так, словно плыла под водой и каждое слово отнимало последние глотки воздуха, — говорил увезёшь меня, так давай уедем, скорее.

Оттен гладил её по голове, перебирал чёрные и светлые пряди, в которые была вплетена длинная нить серебра. Эта нить царапала его ладони, и Оттен пытался найти её хвост или жемчужную застёжку. Он чувствовал, как запах и цвет его картины, оставшийся на пальцах, пропитывает её мягкие волосы, это чувство будоражило его — не только возбуждение, тяжёлое и сладкое, но и то самое ощущение, какое бывает, когда делаешь первые мазки на нетронутом холсте. Уличный шум звучал теперь как далёкий смутный поток голосов, утонувших в синей темноте.

— Мы не можем ехать прямо сейчас, — Оттену показалось, что его собственный тихий, успокаивающий голос канул в этом потоке темноты ещё до того, как зазвучал, — но мы уедем, конечно уедем.

Оттену удалось наконец найти застёжку серебряной нити и выпутать из её волос, она с шепчушим стуком упала на пол. Он задержал дыхание — сейчас ночь обрушится на них, как огромная волна. Его отвлекали только её беспокойные руки — несколько секунд назад она стояла смирно, и её ладони были спокойны и неподвижны, он чувствовал сквозь рубашку тёплые очертания её пальцев, теперь же она принялась извиваться, скрести его грудь ногтями с неожиданной яростью и силой. Оттен понял, что прижимает её к себе слишком крепко и неохотно опустил руки.

— Ты меня обманул? — взгляд у неё был колючий и светлый, как лёд, в котором отражается луна. Оттен заметил, что губа у неё разбита, и острое чувство вины на миг отбросило все остальные.

— Нет, конечно же нет, — он отступил на шаг, вскинул руки, демонстрируя ей открытые ладони — «я хочу быть с тобой честен», — но мы не можем ехать прямо сейчас, — слова и мысли путались у него в голове. Ему не хотелось видеть след удара на её лице и не хотелось отводить глаз, и потому взгляд его путался в замысловатом узоре её платья. Это платье делало её похожей на цветок в колючих ветвях, — ночью ехать опасно… и я хотел узнать, что с тобой произошло…

— Ну ничего себе, это же я! — Кам оттолкнула его, устремившись вглубь тёмной комнаты, — ты нарисовал меня, и всё равно не хочешь помочь! Мы так не договаривались.

Оттен понял, что не успел спрятать картину, которую рисовал сегодня весь день. Сейчас она казалась неразличимой и блёклой мешаниной линий. Оттен не мог придумать себе оправдания, и, что хуже всего, он не мог отвести взгляда от её острых лопаток. Чем дольше он смотрел на неё, тем более ужасные и странные вещи представлял себе, и не мог заставить себя подумать о чём-то другом.

— Прости, — это прозвучало слишком слабо. Он осторожно шагнул к ней. Чёрный колючий крючок впивался в её кожу между лопатками, и он не знал, чего хочет больше — отломать его или надавить сильнее, чтобы пошла кровь, чтобы её кожа не была такой белой, — прости, я думал что никогда тебя больше не увижу, что ты не придёшь.

Лучше бы ты не приходила, ты заставляешь меня желать ужасных вещей.

— Я думаю, — не оборачиваясь, сказала Кам, — раз ты нарисовал эту картину без моего разрешения, она принадлежит мне.

— Конечно, — Оттен подошёл ещё ближе, но она выскользнула из под его рук прежде, чем он успел к ней прикоснуться, — иди сюда.

Собственный голос показался ему сиплым и страшным, но в её взгляде было только изумление. Оттен протянул руку и коснулся следа на её губах.

— Кто это сделал?— он провёл ладонью по её щеке, снова чувствуя, словно оставляет на её коже следы сочных и едких цветов, — Кто тебя обидел?

Она отбросила его руку:

— Так мы тоже не договаривались.

— Я просто беспокоюсь за тебя. Разве это плохо?

— Да.

— А я думал, ты хочешь уехать со мной. — произнося эти слова, Оттен почувствовал, будто его душа треснула, как земля у Границы, и из неё, как из той Трещины, выползло что-то тёмное и ужасное, затопляющее всё.

— О. — выдохнула она, широко распахнув глаза. Теперь ему удалось её напугать. Наваждение отступило, вновь приблизился городской шум и запах ночи.

— Прости. — проклиная себя, промямлил он. Тишина, разделявшая их, была бесконечна и непреодолима.

—