Саймон Альберт Вайцель никак не мог сообразить, что он делает среди ночи здесь, на самом краю бездонного котлована, вырытого компанией «Гордон консолидэйтед энтерпрайзиз». Он не помнил, как добирался сюда: автобусом ли, электричкой, не мог припомнить мигающих огоньков светофоров или каких-нибудь других подробностей поездки. Вспомнил лишь звуки, звуки, которые он слышал день за днем, неделю за неделей на протяжении вот уже второго месяца... Звуки, которые стоили ему работы и рассудка.
333 мин, 59 сек 15190
Нью-Йорк был его городом, и в обычную ночь комиссар любовался бы набережной, а может, вывел бы свой катер на ночную прогулку в море и смотрел бы не отрывая глаз на драгоценное ожерелье городских огней, всегда дразняще подмаргивающих тебе, всегда так соблазнительно подмаргивающих тебе, и ночным волнам, и луне на высоком небе… Для большинства людей Нью-Йорк был одним большим дурдомом, взгромоздившимся на плечи Атланту (Атлант — в греческой мифологии титан, держащий на плечах небесный свод!), являвшему собой ушлого торгаша. Для Джеймса Натана Нью-Йорк был грациозной леди, раскинувшейся на бережку так же безмятежно, как бесстрастная богиня, какую можно увидеть в вавилонском храме, всемогущая и вездесущая и — невидимая, не подвластная человеческому взору и за пределами людского понимания. До тех пор, пока ты не навлечешь на себя ее гнев.
Тогда она может быть столь же грозной, опасной и беспощадной, как океан, столь же коварной, как горный ледник, грубой и сухой, теплой и приветливой — в зависимости от ее прихотливого настроения.
Джеймс Натан ощущал пульс чувственного живого существа, каким был для него город Нью-Йорк, и даже со всеми его пороками он ассоциировался в представлении Натана с величественной женщиной, исполненной тайны и неожиданностей… А красоты этого города — этой современной Месопотамии, — где большинство людей рождается, живет и умирает, так никогда его не познав и не поняв до конца. Подобно блохе на теле слона или рачку, мельтешащему вокруг кита. Вечно занятые своими жалкими и ничтожными делишками, ломающие головы над хитроумными планами, преследующими лишь их личную корысть…
Люди… Чего еще от них ждать?
Как бы мне урвать с нее побольше, с этой богини, что зовется Нью-Йорком? Вот все, что их волнует. Урвать, отхватить, хапнуть, оттяпать… Но вот Штрауд, чужак в этом городе, готовый бескорыстно отдать ради него свою жизнь. Чудно…
Натан, плоть от плоти этой богини, что зовется Нью-Йорком, всю свою жизнь ощущал себя в храме, озаренном ее сиянием, — даже тогда, когда мальчишкой ютился со своей матерью в двухкомнатной клетушке и добывал пропитание себе и ей, недужной и запойной алкоголичке. Он вспоминал, как проводил бессонные ночи у грязного оконца, вглядываясь поверх крыши бакалейной лавчонки в каменные монолиты, уходящие в самые небеса и горделиво сверкающие россыпью вызывающе ярких огней. Он смотрел на небоскребы, на многоцветье огней и мечтал, как в один прекрасный день тоже урвет свое у этого города. Всю свою жизнь Натан боролся за это и, кажется, достиг своей цели.
А теперь настала пора платить долги, и его данью городу стал человек по имени Абрахам Штрауд. Над городом Натана нависла смертельная угроза, и комиссару пришлось довериться человеку, который представлял из себя все-таки нечто большее, чем просто человек, человеку, который обладал некоей властью над затаившимся под землей злом. Комиссар устроился в укромном темном уголке бункера, который делил с радистом, и, не без усилия прогнав мысли о покойной матери, принялся, прикрыв глаза, молиться про себя за Штрауда.
Эйб Штрауд решил, что пора связаться с оставшимися спутниками, чтобы удостовериться, что у них все в порядке, и распорядиться, чтобы они начинали подъем на поверхность. Он вызвал Кендру, которая, судя по индикатору его рации, уже в течение некоторого времени сама пыталась выйти на связь со Штраудом.
— Ты почему не отвечаешь, Эйб? Мы тут все издергались… — набросилась было на него с упреками Кендра.
— Ладно, оставим это, — перебил ее Штрауд. — С Натаном говорила? — Да, но…
— Удалось ему оттянуть время? — На это лучше не рассчитывать, однако мы заявили, что тебя не оставим.
— Оставите — и сию же минуту. Всем подняться наверх.
— Эйб, как только они увидят нас на поверхности, твоя жизнь кончена! Мы не пойдем на это. Не можем…
И тут рация донесла до Штрауда пронзительные вскрики. Значит, на них опять напали. Штрауд звал и звал Кендру, пытаясь выяснить, что там у них происходит, но рация смолкла: ни криков, ни даже шороха помех, никаких звуков.
Его первым побуждением было броситься назад к ним на помощь, но в этот момент он споткнулся и упал на груду костей. Едва успев вскочить на ноги, он тут же вновь растянулся плашмя на костях, которые затряслись, задвигались под его телом, открывая глубокие дыры, в одну из которых он тут же провалился чуть ли не по пояс.
Штрауд рванулся, чтобы освободиться из плена костей, которые, казалось, стали тянуть его вниз, дергать за сапоги, рвать на нем костюм. Опустив глаза, Штрауд оторопел при виде множества тянувшихся к нему из вороха костей мускулистых ручищ, пытающихся утянуть его вниз и задушить под тленными останками. Он изо всех сил отбивался руками и ногами, но ручищи, похоже, даже не чувствовали его ударов. Штрауд резко повернулся на бок, чтобы освободить штуцер распылителя, но при этом движении стал быстро проваливаться в зыбучую гору костей.
— Эшруад! Эшруад! — отчаянно позвал он на помощь.
Тогда она может быть столь же грозной, опасной и беспощадной, как океан, столь же коварной, как горный ледник, грубой и сухой, теплой и приветливой — в зависимости от ее прихотливого настроения.
Джеймс Натан ощущал пульс чувственного живого существа, каким был для него город Нью-Йорк, и даже со всеми его пороками он ассоциировался в представлении Натана с величественной женщиной, исполненной тайны и неожиданностей… А красоты этого города — этой современной Месопотамии, — где большинство людей рождается, живет и умирает, так никогда его не познав и не поняв до конца. Подобно блохе на теле слона или рачку, мельтешащему вокруг кита. Вечно занятые своими жалкими и ничтожными делишками, ломающие головы над хитроумными планами, преследующими лишь их личную корысть…
Люди… Чего еще от них ждать?
Как бы мне урвать с нее побольше, с этой богини, что зовется Нью-Йорком? Вот все, что их волнует. Урвать, отхватить, хапнуть, оттяпать… Но вот Штрауд, чужак в этом городе, готовый бескорыстно отдать ради него свою жизнь. Чудно…
Натан, плоть от плоти этой богини, что зовется Нью-Йорком, всю свою жизнь ощущал себя в храме, озаренном ее сиянием, — даже тогда, когда мальчишкой ютился со своей матерью в двухкомнатной клетушке и добывал пропитание себе и ей, недужной и запойной алкоголичке. Он вспоминал, как проводил бессонные ночи у грязного оконца, вглядываясь поверх крыши бакалейной лавчонки в каменные монолиты, уходящие в самые небеса и горделиво сверкающие россыпью вызывающе ярких огней. Он смотрел на небоскребы, на многоцветье огней и мечтал, как в один прекрасный день тоже урвет свое у этого города. Всю свою жизнь Натан боролся за это и, кажется, достиг своей цели.
А теперь настала пора платить долги, и его данью городу стал человек по имени Абрахам Штрауд. Над городом Натана нависла смертельная угроза, и комиссару пришлось довериться человеку, который представлял из себя все-таки нечто большее, чем просто человек, человеку, который обладал некоей властью над затаившимся под землей злом. Комиссар устроился в укромном темном уголке бункера, который делил с радистом, и, не без усилия прогнав мысли о покойной матери, принялся, прикрыв глаза, молиться про себя за Штрауда.
Эйб Штрауд решил, что пора связаться с оставшимися спутниками, чтобы удостовериться, что у них все в порядке, и распорядиться, чтобы они начинали подъем на поверхность. Он вызвал Кендру, которая, судя по индикатору его рации, уже в течение некоторого времени сама пыталась выйти на связь со Штраудом.
— Ты почему не отвечаешь, Эйб? Мы тут все издергались… — набросилась было на него с упреками Кендра.
— Ладно, оставим это, — перебил ее Штрауд. — С Натаном говорила? — Да, но…
— Удалось ему оттянуть время? — На это лучше не рассчитывать, однако мы заявили, что тебя не оставим.
— Оставите — и сию же минуту. Всем подняться наверх.
— Эйб, как только они увидят нас на поверхности, твоя жизнь кончена! Мы не пойдем на это. Не можем…
И тут рация донесла до Штрауда пронзительные вскрики. Значит, на них опять напали. Штрауд звал и звал Кендру, пытаясь выяснить, что там у них происходит, но рация смолкла: ни криков, ни даже шороха помех, никаких звуков.
Его первым побуждением было броситься назад к ним на помощь, но в этот момент он споткнулся и упал на груду костей. Едва успев вскочить на ноги, он тут же вновь растянулся плашмя на костях, которые затряслись, задвигались под его телом, открывая глубокие дыры, в одну из которых он тут же провалился чуть ли не по пояс.
Штрауд рванулся, чтобы освободиться из плена костей, которые, казалось, стали тянуть его вниз, дергать за сапоги, рвать на нем костюм. Опустив глаза, Штрауд оторопел при виде множества тянувшихся к нему из вороха костей мускулистых ручищ, пытающихся утянуть его вниз и задушить под тленными останками. Он изо всех сил отбивался руками и ногами, но ручищи, похоже, даже не чувствовали его ударов. Штрауд резко повернулся на бок, чтобы освободить штуцер распылителя, но при этом движении стал быстро проваливаться в зыбучую гору костей.
— Эшруад! Эшруад! — отчаянно позвал он на помощь.
Страница 80 из 96
