Наши все дома

Топор после предыдущего применения зачищен палочкой, промыт и даже бензином протерт на всякий случай. Я его и подточить думал, но дорогая финская железяка пока что заточки не требовала — если, конечно, бриться ею не пробовать. Но для двери сойдет. Пришлось отложить фонарь и халат и пистолет засунуть в карман телогрейки. Зря переодевались — в теплом доме да в ватной телогрейке опять уже как из лужи вынырнул… Но лучше сто раз вспотеть, чем один раз остыть — с народной мудростью не поспоришь… Так что куфайку снимать не буду, хотя топором орудовать в ней — тот еще цирк… Вместо отверстия от четырех точных ударов пришлось продолбать в двери корявую дыру. Или я просто устал? Ладно, фигня, теперь фонарь… А, внутри даже светло… Как там: «копеечный счет в грошовом конверте за не погашенный мертвым ночник»? Похоже на то. Однако самого мертвяка не видно — надо дальше идти.

Совать руку в дыру очень не хотелось. Да хрен с ней, с этой дверью, — топором ее, и никаких сусликов…

Ага, есть! В дальнем углу помещения, на каком-то здоровенном ящике — лежит. Голый… голая… покойница. Не беспокойница, а именно покойница — неподвижна, кожа не синюшная, как у зомби, а желтая, и запах — другой совсем запах, не зомбиный. Зомби пахнут как несвежее мусорное ведро — тухлятиной и одновременно вроде бы химией. А тут — мерзко-сладковатый трупный запах. Кто хоть раз в морге был — его не забудет. Дохлая собака, например, иначе совсем пахнет…

— Ой… — доносится сзади.

Оборачиваюсь как башенный кран, чертова телогрейка… хотя на повороте уже понимаю — не испуганный возглас и не тревожный, а… обморочный какой-то. Вот тебе и на — Машку приплющило от картины такой. Как беспокойников топором — так ничего, забавы да эксперименты, и как, считай, по трупам ходить — тоже ничего, а тут стоит — сама желтая, как покойница, того гляди осядет.

— Давай отсюда, давай. Помощь не нужна, тут все спокойно.

— Что там у вас?— Сразу хор голосов в наушнике.

— Покойник. В смысле, труп неживой.

— А что случилось?

— Машке плохо.

— Да не плохо мне! Просто противно. Фу, воняет как…

Вроде и не сильно воняет — в том же «Фролове» куда сильнее несло. И тухлее. Просто специфический такой запахан…

— Выходи, постой снаружи. — И уже для всех: — Поищите мешок какой-нибудь поздоровее. Надо же ее отсюда выносить…

— МАШКУ?!

— Тьфу, да не Машку. Покойница тут женского пола. А Машка ничего — продышится сейчас, и все в порядке.

— Блин, ну ты как сказанул… Я так поседею на фиг.

— Да вроде ничего я такого не сказал…

— Ага, представь, мы тут наверху торчим, ничего не видно, только возня какая-то, и вдруг — Машке плохо и тут же «дайте мешок ее выносить».

— Да не Машку же!

— Отсюда звучит — как Машку.

— Все, живая я, блин. Не дождетесь!— Привычное «дочки-матери» мигом прогоняет одурь.

— Короче, тут покойница, вероятно, хозяйка. Помылась в бане и суициднулась. В голом виде, на бархатном покрывале, в подвальном углу… И, похоже, при свечах — огарки стоят…

— Вау! А покрывало черное?— уловила Сашка знакомые образы.

— Красное. И вообще, завязывай ты уже с готикой, у нас по жизни сплошная готика, блин…

— Ну ты же сам говоришь — готика по жизни… Красное — тоже неплохо.

— Да, выросла деточка… — уже смеюсь я. — Поищите все же какой-нибудь мешок или клеенку. Покойница хоть и помылась перед смертью, а руками ее трогать ну совершенно не хочется.

— Не вздумай трогать, — это уже Иринка, — кто ее знает, что с ней. Кстати, как она самоубилась, что не воскресла? Уверен, что не воскреснет?

— Гм… Времени воскреснуть у нее вагон был. Мы тут второй час громыхаем — вряд ли она живая не услышала… Да и свечи сгорели — это полдня минимум. Запах опять же…

— Может, не все покойники сразу встают?