Настя

Могилы уже давно стали для меня частью привычной жизни. Не пугая, не отталкивая, просто вошли в мое существование, как непреложный фактор жизни и ее окончания. Мой взгляд равнодушно скользил по надгробиям, не задерживаясь ни на одном из них.

— БОМ!

Я вздрогнул. Впервые на моей памяти, ударил колокол в покосившейся, и, почти не используемой часовенке. Я обернулся, и прикрывая глаза от слепящего солнца, посмотрел в сторону, позолоченой луковицы купола. Позолота горела огнем, глаза моментально заслезились, не в силах выносить яркий свет. Лишь вознесшийся в небо крест, чернел меж двумя солнцами — нерукотворным небесным, и рукотворным земным. Грозно, как предупреждение он, казалось, рос, закрывая собой весь небосвод.

Отведя взгляд, и проморгавшись, я обнаружил, что стою за оградкой аккуратной, ухоженной могилы. Как я сюда зашел? Совершенно не помню. Вроде бы стоял на месте… Я опустил глаза на овальную фотографию прикрепленную к черной мраморной плите.

Перед глазами поплыли круги. Невольно оперевшись на столик вкопанный здесь же в землю, я снова посмотрел на фото. С черно-белой эмали, пронзительно синими пятнами, на меня смотрели знакомые васильковые глаза.

Анастасия Алексеевна Пономарева. 1920-1940гг. гласила надпись под фото. Я всмотрелся. Ошибки быть не могло. Моя Настя… Неожиданно, мне показалось, что взгляд васильковых глаз стал презрительно высокомерный. Я кулаками протер глаза, но фотография менялась. Менялась рывками, как застревающая в проекторе пленка. Губы расползлись в зловещей ухмылке, обнажая острые, звериные клыки. Черты лица исказились в гримасе ярости, лишаясь всякого сходства с человеческим, и в этот миг, из-под толщи земли, раздался глухой мрачный хохот.

Я побежал. Я бежал так, как не бегал никогда в жизни. Перепрыгивая через могилы, наискосок, побыстрее добраться до забора, через забор, и плевать на входы и выходы. Быстрее отсюда! А в спину, скрежетом лопающихся чугунных оградок и ломающихся сухих ветвей звучали слова, произнесенные знакомым, но совершенно чужим голосом:

— Все равно ты теперь мой!

Я бежал через кладбище, куда глядят глаза, но ноги, почему-то каждый раз возвращались к одной и той же могиле. Темная сила водила по кругу, не желая выпускать добычу из своих сетей. Кресты и оградки цеплялись за одежду, в тщетных попытках задержать сумасшедший бег.

Лицо на фотографии кривлялось, смеясь над тщетными попытками бегства.

— Ты мой, мой, мой! — глухо отдавалось в ушах.

Едва сдерживаясь, что бы не впасть в панику, я снова и снова отбегал от могилы, что бы вернуться через пару минут.

— Куда! С ума сошел?!

Я заорал, отбиваясь от вцепившихся в свитер рук.

— Чокнутый что ли? — снова раздался тот же голос, и хватка ослабла. — Остынь, парень!

Перепуганный кладбищенский сторож, на всякий случай отошел от в сторону.

— Извините, — я обессиленно упал на колени, уперся руками в землю, и попытался отдышаться.

Воздух с хрипами вырывался из легких, обжигающий и густой как вода. Сторож осмотрел меня с опасливым интересом, потом огляделся. На лице его проступило запоздалое понимание.

— Э, вот оно что! — он почесал затылок. — Никак Настька опять спокойно лежать не хочет?

— Что?! — я не верил своим ушам. — Вы знаете?!

— Держи, — он достал из нагрудного кармана грязных рабочих штанов, с лямками через плечо, плоскую маленькую бутылочку водки, уже початую, и протянул мне. — Глотни. Тебе не помешает.

Не чувствуя вкуса, я отпил. Забрав остатки, сторож допил, и сунул обратно в карман.

— Значит, опять Настька хулиганит?

— О чем вы говорите?! Кто она? Что она?

Сторож пожал плечами.

— А бог ее знает. Или черт. Я тут тридцать лет сторожем. Такого насмотрелся… Вот и поседел намного раньше, чем природой заведено. Да уж.

Он задумался, погрузившись в воспоминания. Кустистые брови зашевелились, то взмывая на середину морщинистого лба, то сходясь на широкой переносице.

— Настя, — напомнил я.

— Ах, да, Настька. Эта бестия с самого начала беспокойная. Ее ж вопреки священнику похоронили. Но в те времена, кто попа послушает? А он настоять не смог. Вот и положили ее в освященную землю.

— Вы хотите сказать?

— Ага. Сама на себя руки наложила. Жених ее, взял, и на ее же подруге женился. Вот, Настька с горя-то, и сунула голову в петельку. Только не упокоилась ее душа. Сначала просто по ночам рыдала. А потом, начала за молодыми мужчинами охотиться. Тебе для жизни еда нужна ведь? Вот и ей нужна. Но не картошка с колбасой, а жизненная сила.

— А в молодых ее больше, — устало сказал я, с силой протирая ладонями лицо.

— Именно так.

— Я читал, но думал сказки все это. Их называют… ммм… — я замялся.

— Суккубы8, — подсказал сторож

— Да, суккубы!

Я схватился за голову, и коротко простонал:

— Что же делать?

— Икону бы тебе. Освященную. Библия, святая вода, кресты… А главное — вера! Только так.

— Вы так много знаете о них?

Сторож улыбнулся.

— Еще бы. Я семинарию окончил.

— Так вы священник? — обрадовался я.

Сторож виновато развел руками.

— Расстрига. Так что, от меня тебе помощи не дождаться.