Не ангел

— Захочешь быть актером — будешь, а то у нас останешься за жалованье. А жениться порешишь, так своим домом будешь жить, как свободный человек. Не сомневайся, Федор.

— Спаси Бог, барин, — наклонил голову Федька.

Саша взволнованно схватил его за раненую руку, так что Федор слегка поморщился от боли.

— Не говори ты мне «барин»; давай будем просто так, как мы с Николкой, как братья! Побратаемся, Федор, хочешь? Сегодня вечером, да хоть сейчас!

Той же ночью мальчики побратались — Саше хотелось обставить это как можно серьезнее. Он взвесил про себя, готов ли взять в побратимы крепостного, каковы его подлинные чувства к Федору, в самом ли деле он готов любить его, как родного, как Николеньку, или же его порыв — просто следствие пережитого ужаса. На все свои вопросы он ответил утвердительно; дабы отсечь Федору все пути к отступлению, он порешил не только брататься кровью, но и обменяться нательными рубашками. Таким образом, поздно ночью Саша пробрался к Федьке в комнату с перочинным ножом. Он смотрел, как Федор, не дрогнув, провел лезвием себе по запястью таким красивым, решительным движением — и снова на миг испытал восхищение, смешанное с завистью. «Хочу стать таким же смелым, умным. Чтобы меня все любили», — подумал он.

После того, как они приложили надрезанные запястья друг к другу, Саша предложил еще набрать смешавшейся крови в чашку и выпить, но Федор заметил, что это уже лишнее. Еще оба поклялись пока не выдавать тайну никому, даже Николке; на этом настоял Федор.

— Ты ведь знаешь, барыня меня не любит… Узнает, разгневается, осердится на тебя.

— Да что не любит! — воодушевленно воскликнул Саша. — Это все раньше было; а если б не ты, нас с Николашей бы тот пес насмерть разорвал. Бог с ней, с мамашей, посердится, да и перестанет. Зато папенька вот как обрадуется!

— Нет, Саша, ты как изволишь, а я не хочу. Подождем. Я и так от папаши твоего милости одни имею: учусь, в театре играю, живу здесь, точно барин какой. Куда же мне еще? Незачем барыню гневить. А что я теперь брат тебе, Бог это видит.

Саша неохотно согласился.

Они сидели у Федора и сообща мастерили модель фрегата с парусами. У Саши получалось лучше: Федька был в кропотливой работе неусидчив, временами отвлекался, вскакивал, принимался расхаживать по комнате и декламировать отрывки из пьесы, которая готовилась тогда в их домашнем театре. Саша же, напротив, любил всякий ручной труд, а чтение стихов ему нисколько не мешало.

В дверь громко постучали, и вошел Николай Алексеевич.

— Ну что, братец мой, готов? — весело вопросил он Федора. — Идем, на репетицию пора. А ты, Алексашенька, идешь с нами? Или опять изволишь полдня в комнате, как бирюк, сидеть?

— Отчего же, папаша, я с удовольствием, — это было правдой: Александр не ощущал в себе никакого таланта к театру, на сцене он конфузился, цепенел и не мог произнести ни слова, в отличие от Федора — но наблюдать за репетицией ему ужасно нравилось, даже больше, чем смотреть готовый спектакль. Он любовался Федькой, спрашивая себя: преодолевал ли тот когда-нибудь застенчивость или же принимал всеобщее внимание, как дань своему таланту? Они с Федором стали очень дружны теперь, и все равно Саша не всегда мог его понять. Федор часто был молчалив, печален; но стоило кому-нибудь из семейства обратиться к нему, как тотчас его большие голубые глаза вспыхивали ласковым светом; он всегда был неизменно внимателен к Саше, к Николке, а особенно к своему благодетелю — барину Николаю Алексеевичу. Федька уже давно смотрелся как барчук, а не крепостной; да никто и не заподозрил бы в нем мужика благодаря тонким чертам худого лица, прекрасному сложению, изящной речи… Александр иногда вспоминал, что сказал ему до братания: вольную грамоту тебе выпишу. Он не понимал, почему отец, так привязанный к Федору, не делает это сам. Саша давно уже убедился в уме и искренности души Федьки, его способностях… Он думал: каково ему, такому, знать, что ты — крепостной, бесправный? В такие минуты ему становилось жалко и стыдно; хотелось, подобно рыцарю, защитить Федора, хотя тот никогда не просил о таком.

Репетировали пьесу Островского, любимого сочинителя папаши… Во время отдыха Федька подошел к Александру и, по обыкновению, присел рядом.

— Правду говорят, что ты — сын князя В.? — спросил вдруг Саша. Он давно уже хотел поговорить об этом, но не решался.

— Вранье, — решительно отказался Федька, устало прикрыл глаза и откинулся на спинку стула.

— А ты почему знаешь? Или мамаша твоя что говорила? — с любопытством продолжал Саша.

— Я мамки и не помню… Матрена говорит, померла она, когда мне трех годов не было, — нехотя произнес Федор.

— Да-а… История. А то вдруг ты князь? Ну, мамка твоя, положим, крепостной была, но ты…

— Оставь, Александр. Ну, какой из меня князь? Я крепостной ваш человек, и более ничего, — с тоской ответил Федька.