Не бросай меня одну

Я прерывисто вздохнула, слёзы потекли по моему лицу, стекая по шее и впитываясь в кофту. Стиснув зубы, чтобы не завыть, я закрыла рот и выдохнула слишком громко. Худи фыркнул и сел на койку.

— Я… Я очень жалею, что появилась в вашей жизни… — всхлипнула я и неуверенно села рядом с парнем. — Прости меня…

Он проигнорировал меня и отвернулся. Поняв, что ответа не дождусь, я встала с койки и подошла к двери. Слёзы душили, не давали дышать. Я обернулась к Алексу и, прошептав «прощай», вышла.

Дома меня сразила истерика. Я вбежала в свою комнату, взвыла и просто упала на кровать. Родители пытались меня успокоить, думая, что это из-за того, что меня чуть не убили. Они всё говорили и говорили о том, что «тот негодяй сядет в тюрьму, ему дадут пожизненный, будет платить за свои поступки», а я всё сильнее и сильнее начинала себя ненавидеть. Как же можно было так испортить жизнь человеку?! Отобрать друга, чуть не убить, а теперь посадить в тюрьму?! Как же я себя ненавижу!

Многие люди признаются в том, что ненавидят каких-либо личностей, будь то актёр, президент или обычный знакомый, за то, что они просто существуют. Так вот я ненавижу себя за то, что я существую и рушу жизни других людей. Я разрушила свою жизнь, чужие жизни и продолжаю это делать. Как хотелось задушить себя своими же руками, без сожаления. Как жаль, что Худи меня не пристрелил в том тупике!

Родители вышли из комнаты, посчитав, что мне надо побыть одной. Вскочив с кровати, я стиснула зубы и взвыла. Как же я хочу умереть! На пол полетели все книги с полок, за ними — горшок с цветами с подоконника. Мне хотелось рушить всё вокруг себя. Чтобы у меня ничего не осталось.

В этот момент было поистине больно. Мне очень хотелось, чтобы эта боль увела меня из жизни, но она не могла этого сделать. В этот момент я вспомнила одну знакомую мне фразу, которую когда-то папа процитировал на похоронах моей бабушки.

«Боль хочет, чтобы её чувствовали».

глава 17. без меня везде хорошо

— Элис, — в комнату заглянул папа и слабо улыбнулся, — мы ужин приготовили. Пойдём есть?

— Что-то не хочется, — выдохнула я и прижала колени к себе сильнее. — Идите без меня.

— Эл, — он сел рядом со мной и приобнял за плечи, — я понимаю, тяжело осознавать то, что произошло с тобой. Но всё позади. Тот негодяй уже сидит за решёткой, прошло уже две недели, а ты всё ещё кислая, как лимон, — он задумался. — Надо отпустить. Он больше тебя не тронет.

Папа встал с кресла и вышел из комнаты, кинув «если проголодаешься — присоединяйся».

Разве может быть аппетит, когда из-за тебя в тюрьме сидит человек? Хоть и прошло уже приличное время, и можно было уже забыть всё, что случилось, но совесть явно решила, что мне надо помучиться ещё немного, и не отступала до последнего. Никогда я ещё не чувствовала такой пустоты внутри.

За эти две недели многое произошло. Я отказалась от лечения. После того, что мне высказал Алекс, я просто не хотела жить. У каждого это желание пропадает по своему, у меня же оно пропало из-за отвращения к себе. Мама после этого заявления стала более холодна со мной, отвечала лишь бы как, только бы я отстала. Я чувствовала, что она расстроена, хотя твёрдо это утверждать я не могла. Конечно, меня ещё пытались силой выпихнуть из дома и, посадив в машину, отвезти в больницу, но я начинала истерику, активно жестикулировала руками и весь день сидела дома, запираясь в своей комнате. Спустя какое-то время родители бросили эту затею, пусть и не упускали возможности ещё намекнуть на пользу этого лечения.

Я же в этот момент просто недоумевала. Какой смысл жить, если ты всё равно умрёшь? Да, конечно, если ты живёшь радостно, ты здоров и тебе ничего не угрожает, то это вообще глупый вопрос. Но когда ты болен неизлечимой болезнью, которая пожирает тебя изнутри? Как можно оттягивать дату смерти, если всё равно, рано или поздно она тебя настигнет и заберёт? Как можно говорить о прекрасных ценностях существования с человеком, которому скоро будет всё равно?

Папе эти мысли не нравились, и он предложил мне возобновить походы в школу. Я его «хорошую мысль» не разделила. Не хватало ещё ходить среди здоровых ребят, как белая ворона, и постоянно ловить на себе презрительные или сожалеющие взгляды.

Есть всё-таки захотелось, а потому я встала с кресла, нерешительно постояла на месте и начала спускаться вниз. Когда мне оставалось только выйти с лестницы и просто войти в комнату, я оступилась, так как услышала ярый разговор родителей.

— Ты не понимаешь, что говоришь! Это бред, как ты можешь вообще так думать о ней?

— Вот так! Я устала строить из себя заботливую мать, которой небезразлична судьба ребёнка!

— Но тебе ведь он реально небезразлична! Ты её любишь!

— Люблю? Раскрой глаза, дорогой! Я её презираю, ненавижу! Мне стыдно, что моя дочь — СПИДанутая! У всех дети, как дети, а у меня? Какая-то наркоманка, любящая понежиться в чужой постели! Я не удивлюсь, если всё это время она провела в каком-то клубе!