Фандом: Ориджиналы. Больше всего хотелось закричать. Громко, изо всех сил, так пронзительно-высоко, чтобы точно услышали, чтобы деть куда-то дрожь моментально накатившего страха. На них со дна колодца смотрели светло-желтые, отливавшие невероятной ясности золотом глаза, едва ли не светившиеся в темноте. Остальное можно было различить едва-едва, но она была готова поклясться, что различала — и длинные спутанные волосы, и светлую-светлую кожу — лицо и уходившие в сумрак плечи; человеческие плечи.
50 мин, 13 сек 872
На днях Ната обнаружила этот древний заброшенный участок прямо в сердце невысокого фисташкового редколесья; забор, когда-то давно выкрашенный светлой краской, теперь облупился и перекосился, кое-где и вовсе повалившись в высокую траву. За забором трава заросла всё, уходя ясной зеленью листьев и мелкими сорными цветами в небо, и поверх был виден только огромный старый деревянный дом с флигелями и резными деревянными украшениями над окнами и покосившиеся, местами просевшие старые крыши других, совсем приземистых построек. Под козырек крыши бывшего когда-то нарядным дома то и дело суетливо ныряла пара ласточек — Ната, конечно, не знала наверняка, но, кажется, смогла разглядеть краешек свитого в уголке гнезда. Ласточек в этих местах было очень много — она видела несколько пар еще по дороге, пока пробиралась мимо разрушенных деревянных домов, невысоких и откровенно заброшенных, заросших, словно последний человек покинул эту деревню не меньше полувека назад. Интересно, куда подевались все люди — и почему никто ей не рассказал о целом поселке невдалеке от станции? До него было чуть больше часа пешком, но выглядел он так, словно Ната случайно наткнулась в своих поисках на деревню-призрак.
Хотя её и охватывала легкая нервная дрожь при виде черных провалов окон и проросшей сквозь крыши травы, это место Нату по-своему очаровывало. И где-то, где-то очень глубоко в душе она надеялась, что оно действительно окажется каким-нибудь непростым, потому что, чёрт возьми, если и были на земле места, при взгляде на которые отчаянно хотелось поверить хоть во что-нибудь необыкновенное, то потерянная деревня в причерноморском заповеднике была таким местом.
Стены большого дома были слегка отсыревшими у земли — Ната, в тот первый раз, опасливо пробралась на участок, проклиная короткие шорты, совсем не защищавшие её от такой высокой травы, отвела ногой высокую крапиву и проверила; на всякий случай, соскребла зеленоватый налёт с подгнивавших бревен и пообещала себе вернуться сюда еще раз, только правильно одетой. И теперь — вернулась, буквально на следующий день.
Один из охранников заповедника, у которого она на всякий случай накануне справилась о заброшенном селении, пожал плечами — он не то что деревни, он даже ни одного дома в тех местах вспомнить не мог, если, конечно, Ната не напутала. Пожал плечами только и сказал, что, если она всё правильно рассказала, то наверняка дом забросили, когда территорию заповедника пару десятилетий назад значительно расширили в ту сторону.
Ната моментально почувствовала тревожную неувязку — охранник говорил медленно, то и дело теряя собственную мысль, и говорил скорее про один-единственный дом, о чем-то вроде дачи, хотя Ната точно описывала ему и деревню, и старую усадьбу.
Когда наутро она при встрече коротко спросила его, не вспомнил ли он еще чего за ночь про заброшенный дом, тот посмотрел на неё с откровенным недоумением и попросил объяснить, о чём она говорит.
И вот теперь, когда Ната медленно пробиралась вдоль высоких деревянных стен, мысли её снова и снова возвращались к этой истории. Она жалела, что не поддалась утром своему первому порыву — рассказать о деревне кому-нибудь другому, и посмотреть, не отторгнет ли и их память через пару часов её существование — и убедила себя, что в такую чепуху поверит только ребенок, а ей, взрослому, рационально мыслящему человеку, было ни к чему. Пусть ей и хотелось поверить больше всего на свете.
Невдалеке, среди бурьяна, поглотившего весь участок, она заметила промельк чего-то темного, слишком маленького и приземистого для крыши дома; продираться сквозь хрусткие зеленые стебли, подымавшиеся над землей по грудь, не хотелось, но любопытство брало верх. Ната в детстве была страшной трусихой — и сейчас чувствовала, как по спине то и дело продирает мурашками, пробегает холодок по загривку, стоило только вспомнить все страшные истории про заброшенные дома, в которых умерли их хозяева, или про сараи, в стены которых по ночам скреблись когтистые чудовища. В детстве она ни разу не набралась храбрости полезть с отчаянно выделывашимися мальчишками через какой-нибудь перекошенный, размокший от дождей трухлявый забор, чтобы заглянуть в грязные окошки или, чем черт не шутит, забраться сквозь провалы разбитых окон внутрь. Было страшно, но даже сильнее в груди жглось острое любопытство — этот дом явно когда-то был невероятно красивым, чем-то вроде деревенских усадеб прошлых веков. Не то что бы Ната разбиралась, конечно, но вдалеке виднелись деревянные постройки, сараи и маленькие дома, словно и правда приусадебные хозяйственные постройки. Ната помнила, как еще в школе ездила смотреть что-то подобное на экскурсии с классом и чуть не умерла со скуки, слушая благообразных сотрудников усадьбы-музея. Но это было давно. И уж точно их возили не в заброшенные усадьбы, существование которых людям не удавалось удержать в памяти.
Хотя её и охватывала легкая нервная дрожь при виде черных провалов окон и проросшей сквозь крыши травы, это место Нату по-своему очаровывало. И где-то, где-то очень глубоко в душе она надеялась, что оно действительно окажется каким-нибудь непростым, потому что, чёрт возьми, если и были на земле места, при взгляде на которые отчаянно хотелось поверить хоть во что-нибудь необыкновенное, то потерянная деревня в причерноморском заповеднике была таким местом.
Стены большого дома были слегка отсыревшими у земли — Ната, в тот первый раз, опасливо пробралась на участок, проклиная короткие шорты, совсем не защищавшие её от такой высокой травы, отвела ногой высокую крапиву и проверила; на всякий случай, соскребла зеленоватый налёт с подгнивавших бревен и пообещала себе вернуться сюда еще раз, только правильно одетой. И теперь — вернулась, буквально на следующий день.
Один из охранников заповедника, у которого она на всякий случай накануне справилась о заброшенном селении, пожал плечами — он не то что деревни, он даже ни одного дома в тех местах вспомнить не мог, если, конечно, Ната не напутала. Пожал плечами только и сказал, что, если она всё правильно рассказала, то наверняка дом забросили, когда территорию заповедника пару десятилетий назад значительно расширили в ту сторону.
Ната моментально почувствовала тревожную неувязку — охранник говорил медленно, то и дело теряя собственную мысль, и говорил скорее про один-единственный дом, о чем-то вроде дачи, хотя Ната точно описывала ему и деревню, и старую усадьбу.
Когда наутро она при встрече коротко спросила его, не вспомнил ли он еще чего за ночь про заброшенный дом, тот посмотрел на неё с откровенным недоумением и попросил объяснить, о чём она говорит.
И вот теперь, когда Ната медленно пробиралась вдоль высоких деревянных стен, мысли её снова и снова возвращались к этой истории. Она жалела, что не поддалась утром своему первому порыву — рассказать о деревне кому-нибудь другому, и посмотреть, не отторгнет ли и их память через пару часов её существование — и убедила себя, что в такую чепуху поверит только ребенок, а ей, взрослому, рационально мыслящему человеку, было ни к чему. Пусть ей и хотелось поверить больше всего на свете.
Невдалеке, среди бурьяна, поглотившего весь участок, она заметила промельк чего-то темного, слишком маленького и приземистого для крыши дома; продираться сквозь хрусткие зеленые стебли, подымавшиеся над землей по грудь, не хотелось, но любопытство брало верх. Ната в детстве была страшной трусихой — и сейчас чувствовала, как по спине то и дело продирает мурашками, пробегает холодок по загривку, стоило только вспомнить все страшные истории про заброшенные дома, в которых умерли их хозяева, или про сараи, в стены которых по ночам скреблись когтистые чудовища. В детстве она ни разу не набралась храбрости полезть с отчаянно выделывашимися мальчишками через какой-нибудь перекошенный, размокший от дождей трухлявый забор, чтобы заглянуть в грязные окошки или, чем черт не шутит, забраться сквозь провалы разбитых окон внутрь. Было страшно, но даже сильнее в груди жглось острое любопытство — этот дом явно когда-то был невероятно красивым, чем-то вроде деревенских усадеб прошлых веков. Не то что бы Ната разбиралась, конечно, но вдалеке виднелись деревянные постройки, сараи и маленькие дома, словно и правда приусадебные хозяйственные постройки. Ната помнила, как еще в школе ездила смотреть что-то подобное на экскурсии с классом и чуть не умерла со скуки, слушая благообразных сотрудников усадьбы-музея. Но это было давно. И уж точно их возили не в заброшенные усадьбы, существование которых людям не удавалось удержать в памяти.
Страница 2 из 14
