Фандом: Ориджиналы. Картонный город с тяжёлым небом. Спрятаться, раствориться, исчезнуть, перекинуться через пень — и бежать.
9 мин, 14 сек 252
— Спрятаться, — твердит он себе под нос. — Раствориться, исчезнуть, перекинуться через пень — и бежать: мокрым носом по ветру, когтями в листву.
Он и так бежит; но по ветру — не нос, а клеёнчатый серебристый плащ, и в листву — не когти, а дырявые и сырые кроссовки. Потому, видать, под руками-ногами всё разъезжается: и зеркальный асфальт, и тяжёлое небо, и заплаканные дома.
Дома — не настоящие. Дома — декорации, вырезанные из картона, размалёванные детской гуашью: покосившиеся рамы, неровные цветы на подоконниках, сломанные лавочки у подъездов.
И он — герой дешёвой пьесы, настолько дешёвой, что ни сценария, ни театра, ни зрителей, только декорации, слепленные на коленке за полчаса до премьеры.
Он — ни сном ни духом; он — после учёбы и трёх бессонных ночей; он — затыкающий уши музыкой, чтобы не слышать голоса.
Хвать! — шкирка в чужих руках, секунда — зеркальный асфальт под ногами, шёпот — кулаком по уху: «Беги!»
«Что?» — переспрашивает он, оглушённый и запутавшийся вместе с проводами наушников. Оборачивается — и на асфальт шлёпается кусок яблочного пирога, недописанный конспект и купленная вчера книга; всё, что есть в мыслях и что могло бы быть в сумке, шлёпается на асфальт.
И в пустой голове звенит удар: «Беги!»
Раз-два-три-четыре-пять — отступают негнущиеся ноги; а Мохнатое и Зубастое делает всего один прыжок. Огромным языком закидывает в огромную пасть пирог, конспект и книгу, жадно сверкает огромными глазами и тянет огромную лапу: иди сюда, дружок.
Времени не хватает даже на вскрик. Но он успевает растянуть мгновение именами всех известных духов, прыжком в сторону и мысленным толчком в спину. И убегает, оскальзываясь на зеркальном асфальте и собирая в кроссовки воду изо всех луж.
Мохнатое и Зубастое подгоняет горячим дыханием, сбивающим с ног. Он прыгает на проносящийся мимо трамвай, цепляется за разбитое стекло в оконной раме и только два стрелой промелькнувших квартала спустя замечает, что трамвай — не более чем галлюцинация.
Трамвай послушно исчезает из-под ног и рук, оставляя только порезы на пальцах. Он кидается во двор, в кольцо домов, грохает кулаком по окну: пустите, за мной гонятся! И кулак проходит сквозь раму, сквозь штору, сквозь чёрную женскую голову с растрёпанными кудряшками.
Сквозь размокший картон.
Он разворачивается и бежит дальше, не разрешая себе тратить время на крик ужаса.
А небо всё ниже и ниже; небо готовится накрыть город штормовой волной с кучей белых барашков. Накрыть — и утащить за собой в никуда. Город не жалко: в городе только два живых существа сомнительной для мироздания важности.
Людей в городе нет. Тени на шторах — всего лишь тени, такая же гуашевая декорация, как и всё вокруг.
Он бежит и твердит себе под нос:
— Спрятаться, раствориться, исчезнуть, перекинуться через пень…
Мохнатое и Зубастое вцепляется в клеёнчатый серебристый плащ; клеёнчатый серебристый плащ вцепляется в горло. На долю секунды — больше нельзя! — он теряет сознание, но потом рвётся ткань и Мохнатое и Зубастое остаётся почти ни с чем.
А он, кашляя и хлюпая кроссовками, не удерживается на зеркальном асфальте, утыкается лбом в дверь очередного картонного дома и проваливается сквозь неё — прямо носом в землю.
В землю?
Нос утыкается в деревянные половицы со счастливым хрустом. Он, не открывая глаз, проползает вперёд, всхлипывая то ли от радости, то ли от жгучей боли в переносице.
— Меня не существует, — зачем-то предупреждает дом хлопком деревянной двери.
— Меня тоже, — бормочет он; не удерживает в руках ускользающую реальность и валится на деревянный-деревянный-деревянный пол.
«Спрятаться! — тяжело дышит она. — Раствориться, исчезнуть, перекинуться через пень — и бежать: серебристым плащом — по ветру, кроссовками — по зеркальному асфальту».
Она и так бежит, но вместо плаща — мокрый нос, вместо кроссовок — когтистые лапы; да и асфальт — не асфальт, рассыпанная листва.
Ненастоящая листва, сплошь крашеный картон. В такую не зарыться, отбивая свой запах, сливаясь с лесом и миром вокруг, притворяясь не-совсем-живой его частью; в такой не спрятаться — только измажешь серую шкуру свежей краской невысохшего мира.
Будто бы у творца поджимало время, будто бы у творца был дедлайн, и он не придумал ничего лучше, кроме как вырезать лес, траву и землю из картона и опрокинуть густую железную банку: и так сойдёт!
Из одного леса она вырвалась — попробуй не вырвись, когда над ухом щёлкает взводимый курок и в затылок утыкается что-то холодное и отвратительно пахнущее смертью. Из одного вырвалась, а в другой попасть не смогла: прыгнула, надеясь укрыться среди деревьев, застряла когтями в картонных стволах, рухнула на землю вместе с «лесом» и, взвизгнув, кинулась в сторону города.
Может, на городе творец не экономил? Может, один из домов распахнёт перед ней двери, укроет на лестничной клетке, заслонит частоколом перил?
Он и так бежит; но по ветру — не нос, а клеёнчатый серебристый плащ, и в листву — не когти, а дырявые и сырые кроссовки. Потому, видать, под руками-ногами всё разъезжается: и зеркальный асфальт, и тяжёлое небо, и заплаканные дома.
Дома — не настоящие. Дома — декорации, вырезанные из картона, размалёванные детской гуашью: покосившиеся рамы, неровные цветы на подоконниках, сломанные лавочки у подъездов.
И он — герой дешёвой пьесы, настолько дешёвой, что ни сценария, ни театра, ни зрителей, только декорации, слепленные на коленке за полчаса до премьеры.
Он — ни сном ни духом; он — после учёбы и трёх бессонных ночей; он — затыкающий уши музыкой, чтобы не слышать голоса.
Хвать! — шкирка в чужих руках, секунда — зеркальный асфальт под ногами, шёпот — кулаком по уху: «Беги!»
«Что?» — переспрашивает он, оглушённый и запутавшийся вместе с проводами наушников. Оборачивается — и на асфальт шлёпается кусок яблочного пирога, недописанный конспект и купленная вчера книга; всё, что есть в мыслях и что могло бы быть в сумке, шлёпается на асфальт.
И в пустой голове звенит удар: «Беги!»
Раз-два-три-четыре-пять — отступают негнущиеся ноги; а Мохнатое и Зубастое делает всего один прыжок. Огромным языком закидывает в огромную пасть пирог, конспект и книгу, жадно сверкает огромными глазами и тянет огромную лапу: иди сюда, дружок.
Времени не хватает даже на вскрик. Но он успевает растянуть мгновение именами всех известных духов, прыжком в сторону и мысленным толчком в спину. И убегает, оскальзываясь на зеркальном асфальте и собирая в кроссовки воду изо всех луж.
Мохнатое и Зубастое подгоняет горячим дыханием, сбивающим с ног. Он прыгает на проносящийся мимо трамвай, цепляется за разбитое стекло в оконной раме и только два стрелой промелькнувших квартала спустя замечает, что трамвай — не более чем галлюцинация.
Трамвай послушно исчезает из-под ног и рук, оставляя только порезы на пальцах. Он кидается во двор, в кольцо домов, грохает кулаком по окну: пустите, за мной гонятся! И кулак проходит сквозь раму, сквозь штору, сквозь чёрную женскую голову с растрёпанными кудряшками.
Сквозь размокший картон.
Он разворачивается и бежит дальше, не разрешая себе тратить время на крик ужаса.
А небо всё ниже и ниже; небо готовится накрыть город штормовой волной с кучей белых барашков. Накрыть — и утащить за собой в никуда. Город не жалко: в городе только два живых существа сомнительной для мироздания важности.
Людей в городе нет. Тени на шторах — всего лишь тени, такая же гуашевая декорация, как и всё вокруг.
Он бежит и твердит себе под нос:
— Спрятаться, раствориться, исчезнуть, перекинуться через пень…
Мохнатое и Зубастое вцепляется в клеёнчатый серебристый плащ; клеёнчатый серебристый плащ вцепляется в горло. На долю секунды — больше нельзя! — он теряет сознание, но потом рвётся ткань и Мохнатое и Зубастое остаётся почти ни с чем.
А он, кашляя и хлюпая кроссовками, не удерживается на зеркальном асфальте, утыкается лбом в дверь очередного картонного дома и проваливается сквозь неё — прямо носом в землю.
В землю?
Нос утыкается в деревянные половицы со счастливым хрустом. Он, не открывая глаз, проползает вперёд, всхлипывая то ли от радости, то ли от жгучей боли в переносице.
— Меня не существует, — зачем-то предупреждает дом хлопком деревянной двери.
— Меня тоже, — бормочет он; не удерживает в руках ускользающую реальность и валится на деревянный-деревянный-деревянный пол.
«Спрятаться! — тяжело дышит она. — Раствориться, исчезнуть, перекинуться через пень — и бежать: серебристым плащом — по ветру, кроссовками — по зеркальному асфальту».
Она и так бежит, но вместо плаща — мокрый нос, вместо кроссовок — когтистые лапы; да и асфальт — не асфальт, рассыпанная листва.
Ненастоящая листва, сплошь крашеный картон. В такую не зарыться, отбивая свой запах, сливаясь с лесом и миром вокруг, притворяясь не-совсем-живой его частью; в такой не спрятаться — только измажешь серую шкуру свежей краской невысохшего мира.
Будто бы у творца поджимало время, будто бы у творца был дедлайн, и он не придумал ничего лучше, кроме как вырезать лес, траву и землю из картона и опрокинуть густую железную банку: и так сойдёт!
Из одного леса она вырвалась — попробуй не вырвись, когда над ухом щёлкает взводимый курок и в затылок утыкается что-то холодное и отвратительно пахнущее смертью. Из одного вырвалась, а в другой попасть не смогла: прыгнула, надеясь укрыться среди деревьев, застряла когтями в картонных стволах, рухнула на землю вместе с «лесом» и, взвизгнув, кинулась в сторону города.
Может, на городе творец не экономил? Может, один из домов распахнёт перед ней двери, укроет на лестничной клетке, заслонит частоколом перил?
История ждёт вашей реакции
Дочитайте историю до конца, чтобы оставить реакцию
Страница 1 из 3
