Не свои

Какаши, снова напрягшись всем телом, сполз на край и подобрал ноги.

— Как… как долго? — спросил он, словно забыл, что повышал голос всего минуту назад.

— Знаете, — Тензо потер глаза, — я, я иногда позволял себе думать… что, если бы его не было… что, если бы это был не я… Я мечтал, что однажды проснусь и пойму, что его нет. Мне всегда хотелось быть чем-то большим, чем приложением к моей силе… Но теперь не осталось ничего. Ничего, кроме пустоты, которую мне нечем заполнить.

— Значит, мокутон исчез? Навсегда? — сказал Какаши словно себе самому.

— Нет, — качнув головой, Тензо продолжил, — я все еще чувствую его в своем теле. Но клетки не откликаются, и я не знаю, что сделать, чтобы его пробудить.

Он замолк на мгновение.

— Когда заболел, я подумал, может быть это то, что он ждет.

— В смысле? — о, да, Какаши уже понял, к чему он клонит.

— Он мог бы проснуться, чтобы спасти мою жизнь.

— Знаешь, ты всегда был таким… — медленно проговорил он, устало взъерошив волосы. — Всю жизнь ты думал только о мокутоне, о том, как его защитить. Что бы с тобой не происходило, в первую очередь ты всегда думал об этих проклятых генах.

— Это называется ответственность.

Какаши скрестил руки на груди и, откинувшись на спинку стула, отвернулся к окну. Пожевал щеку.

— Господи, ты сам, смотря мне в глаза, говорил, что умрешь за него. Ты знал, что это для меня значит, и все равно делал это. Говорил мне в лицо, что убьешь себя, лишь бы он не попал к не тем людям. Ты на самом деле всегда был таким.

Зло сверкнув глазами, Тензо дернул уголком рта:

— Я готовился. Я был готов к этому. Потому что я знал, что рано или поздно случится то, что случилось.

— Наши силы делали нас похожими.

Две пародии на великие кланы.

— Мы. Не. Похожи, — процедил он, однако Какаши не останавливался:

— Но ты ради своей силы жизнь положил.

— Не вам меня осуждать.

— Ты прав, прости… — он постарался говорить тише. — Я не осуждаю. Просто Обито, он…

— Этот ублюдок ломал мне кости, чтобы заставить меня говорить.

— Он просто…

Рассержено выдохнув, Тензо потер веки и сказал тихо:

— Семпай, мне плевать, понимаете? Вот честно. Если вы простили ему все годы, когда вы мечтали лежать рядом в могиле, то это ваше право. Я никогда не прощу его. Ни за тех людей, что погибли, ни за ярмо, которое он повесил на вашу шею.

Не стоило поднимать эту тему, тем более, Тензо был прав. Какаши понимал это, перелезая со стула на больничную койку и придвигаясь поближе. Раньше кохай позволял ему сидеть на своей кровати с ногами, как он привык — все это осталось вдруг так далеко.

В коридоре, снаружи, кто-то, переговариваясь, ходил, стуча каблуками, где-то шумела вода.

— Слушай, если дело во мне…

Ничего не выражающий взгляд:

— Дело не в вас, семпай, и не в ком-либо.

В молчании прошла наверное пара минут, прежде чем Тензо очнулся и поднял голову:

— Я не должен был выжить, — наконец заключил он тоном таким, словно только что осознал это. — Элемент дерева должен был быть уничтожен вместе со мной. Столько смертей можно было предотвратить.

Какаши ударил ладонью по простыни.

— Вот об этом я и говорю. Ты ни о ком не думал. Даже о себе.

— Это был мой долг, — Тензо поджал губы, будто от боли.

— Прекрати. Каждый раз у меня все сжималось от страха, когда я понимал, что ты мог просто, не секунды не колебаясь, сделать то, чем всегда грозился! — снова повысил голос Какаши, он уже просто не мог это слушать.

— В том-то и дело! — Тензо, сгорбившись, стиснул руками голову, — Не мог! И никогда не смог бы!

— Почему?

— Да потому что! Потому что, в отличие от тебя, я любил жизнь, Какаши! — выкрикнул он, наконец-то себя отпуская. — Я так любил жизнь, я был так благодарен, что мне дали шанс прожить эту жизнь! — он задыхался. — Я любил ее не смотря ни на что! Я те.! лю…

У него покраснели нижние веки.

— Есть кое-что, что тебе не понять. Я одинок. Не так, как ты… — Тензо дрожаще выдохнул и отвел взгляд. — Но то что я привык к такой жизни не значит, что мне никогда не хотелось чего-то большего.

— Тензо… — Какаши поднял к нему руки.

— Но теперь я понимаю, что без моей стихии меня просто не существует. И я не могу жить как раньше, зная, сколько людей погибло из-за того, что мне было страшно умирать, — он шмыгнул носом, — Ты не знаешь, каково это.

Не чувствуя сопротивления, он потянул кохая к себе за плечи.

Но смотря Тензо в лицо, Какаши вдруг осознал, что видит себя. Та же болезнь, когда от жизни остается только усталость и печать нелюбви на лице, погасившая взгляд, заломившая губы.

— Ты прав, — севшим голосом проговорил он, положив руку ему между лопаток. — Но я знаю, что значит жить, замкнувшись в своем горе. Я не хочу, чтобы ты был, как я.

Тензо сидел, склонив голову ему на грудь.

— Какаши… Мне так… одиноко.

Тензо не заслужил этого, но, как и многие до него, вернулся с войны не своим. Эта «болезнь», которая не давала жить и дышать, Какаши видел, что у Тензо не хватало сил вынести это. То осознание, что пришло к нему…