Андрей — еще один прекрасный пример того, что война делает с людьми. Контуженный и израненный бесконечное число раз, он все же умудрился выжить, но места в мирной жизни найти не сумел. Запил.
5 мин, 17 сек 13402
Запил как скот, теряя все понятия и моральные качества, быстро опускаясь на дно.
Единственный закадычный друг, переживший войну, смог найти его по выпискам из госпиталей, информации командиров и простых солдат, которые порой совсем нежданно спасали Андрею жизнь или же наоборот.
Товарищ пропал с горизонта также быстро, как и появился. Он смог вовремя понять, что в этой стране творится что-то неладное, но перед отъездом помог Андрею найти работу, чтоб тот окончательно не пропил голову и сильные руки. Ветеран определился шахтером.
Как устроился, был выслан из Самары в Урал, на нетронутое месторождение угля. Согласно указу от 19 октября 1940 года рабочие могли быть отправлены куда угодно для равномерного распределения рабочей силы. Бараки для рабочих, в общем-то, не отличались от тех, куда загоняли пленных на холодную смерть, с одним лишь отличием — здесь не убивали за неповиновение. А просто, в плоть до 1956, могли посадить в тюрьму с максимальным сроком — пять лет.
Андрея взяли шахтерным разнорабочим — самая низкая должность, но при его пропитой внешности и отсутствии опыта, за такое по гроб жизни надо быть обязанным начальнику. Как приехал, сразу кирку в руки, в шахту. Никто не даст передохнуть с дороги. Но с 1946 отменили семидневную рабочую неделю, так что все до сих пор рады тому, что теперь приходится работать всего лишь по сорок одному часу, пять дней в неделю.
Но там не было часов, как и четкого графика работы. Уходили с петухами, приходили как отпустят, кто-то спал прямо в шахтах, не было сил подниматься. После выходных, в которые все отсыпались почти 46 часов в сырых корявых бараках, пара-тройка разных рабочих всегда устраивала истерику. Взрослые мужики с распухшим от слез лицом забивались на своих койках и дрались с бригадирами: «я больше никогда не вернусь в это, черт его дери, проклятое место!». Кого-то из них отправляли под трибунал, остальные немногие одумывались перед последним шагом и, выпивая пару стаканов водки, отправлялись работать под землю, оставляя там силы, здоровье, веру в светлое будущее и любовь к советскому союзу. Другие рабочие, кто еще держал себя в руках, испытывали во время работы необъяснимый страх и тревогу. Однажды кто-то принес радио, но оно не ловило под землей и это только усугубило общую депрессию. Но его не стали ломать или уносить, оно стояло как напоминание, как маяк для выхода наружу.
В предпоследний до выходных день Андрей не смог найти в себе сил подняться к относительно свежему воздуху наружности, как и почти вся его бригада. Восемь человек осталось ночевать на своем участке работ, выкинув кирки и отбойные молотки куда подальше. Не было сил на разговоры, жалобы, лишние движения. Где работали — там и сели, позже легли.
Радио заработало. Включилось само собой, вся бригада в миг проснулась и уже стояла вокруг приёмника. Никто не мог объяснить, никто не знал, что делать. Играла там определенно не музыка и вовсе не новости лились из динамиков. Как будто радио ловило случайно включенную рацию, но вот вещал с той стороны никак не человек. Андрей потянулся поменять частоту — бесполезно. Все те же непонятные звуки, которые никто бы не смог в полной мере описать. Другой рабочий схватил молот и с дикими глазами обрушился на приемник, не оставил ни одной целой детали. Понемногу мужчины начали успокаиваться.
Когда все предались, не сказать мирному, но глубокому, сну и проспали уже пару мимолетных часов, земля под бригадой начала дрожать. Еще не открыв глаз все поняли — случился обвал. Помолчав после пробуждения какое-то время, потекли обвинения. Сначала не уверенно, потом со всей стойкостью голоса. Обвиняли начальство, ответственных за опоры и укрепления, даже рядом сидящих за неаккуратность со взрывчаткой и прочим. Единство советского народа в миг рассыпалось на примере несчастной восьмерке рабочих, все стали такими чужими, что самим было тошно.
Бригада грязных и злых рабочих в отвергающей тишине пришла к главному выходу. Да, обвал. По ту сторону не слышно ничего. Может, там и нет никого. Кто-то сказал смотря на темные груды камней: «хотя бы не взрыв метана, все не так плохо…», остальные с трудом остались на месте, не бросившись на него. В прочем, это не единственный выход, за месяц работ проделано с дюжину различных тоннелей, ответвлений. Эта мысль пришла к каждому, молча постояв, без слов и объяснений мужики угрюмо разошлись в разные стороны. Андрея почему-то посетила глупая мысль, что они больше никогда не встретятся снова.
Единственный закадычный друг, переживший войну, смог найти его по выпискам из госпиталей, информации командиров и простых солдат, которые порой совсем нежданно спасали Андрею жизнь или же наоборот.
Товарищ пропал с горизонта также быстро, как и появился. Он смог вовремя понять, что в этой стране творится что-то неладное, но перед отъездом помог Андрею найти работу, чтоб тот окончательно не пропил голову и сильные руки. Ветеран определился шахтером.
Как устроился, был выслан из Самары в Урал, на нетронутое месторождение угля. Согласно указу от 19 октября 1940 года рабочие могли быть отправлены куда угодно для равномерного распределения рабочей силы. Бараки для рабочих, в общем-то, не отличались от тех, куда загоняли пленных на холодную смерть, с одним лишь отличием — здесь не убивали за неповиновение. А просто, в плоть до 1956, могли посадить в тюрьму с максимальным сроком — пять лет.
Андрея взяли шахтерным разнорабочим — самая низкая должность, но при его пропитой внешности и отсутствии опыта, за такое по гроб жизни надо быть обязанным начальнику. Как приехал, сразу кирку в руки, в шахту. Никто не даст передохнуть с дороги. Но с 1946 отменили семидневную рабочую неделю, так что все до сих пор рады тому, что теперь приходится работать всего лишь по сорок одному часу, пять дней в неделю.
Но там не было часов, как и четкого графика работы. Уходили с петухами, приходили как отпустят, кто-то спал прямо в шахтах, не было сил подниматься. После выходных, в которые все отсыпались почти 46 часов в сырых корявых бараках, пара-тройка разных рабочих всегда устраивала истерику. Взрослые мужики с распухшим от слез лицом забивались на своих койках и дрались с бригадирами: «я больше никогда не вернусь в это, черт его дери, проклятое место!». Кого-то из них отправляли под трибунал, остальные немногие одумывались перед последним шагом и, выпивая пару стаканов водки, отправлялись работать под землю, оставляя там силы, здоровье, веру в светлое будущее и любовь к советскому союзу. Другие рабочие, кто еще держал себя в руках, испытывали во время работы необъяснимый страх и тревогу. Однажды кто-то принес радио, но оно не ловило под землей и это только усугубило общую депрессию. Но его не стали ломать или уносить, оно стояло как напоминание, как маяк для выхода наружу.
В предпоследний до выходных день Андрей не смог найти в себе сил подняться к относительно свежему воздуху наружности, как и почти вся его бригада. Восемь человек осталось ночевать на своем участке работ, выкинув кирки и отбойные молотки куда подальше. Не было сил на разговоры, жалобы, лишние движения. Где работали — там и сели, позже легли.
Радио заработало. Включилось само собой, вся бригада в миг проснулась и уже стояла вокруг приёмника. Никто не мог объяснить, никто не знал, что делать. Играла там определенно не музыка и вовсе не новости лились из динамиков. Как будто радио ловило случайно включенную рацию, но вот вещал с той стороны никак не человек. Андрей потянулся поменять частоту — бесполезно. Все те же непонятные звуки, которые никто бы не смог в полной мере описать. Другой рабочий схватил молот и с дикими глазами обрушился на приемник, не оставил ни одной целой детали. Понемногу мужчины начали успокаиваться.
Когда все предались, не сказать мирному, но глубокому, сну и проспали уже пару мимолетных часов, земля под бригадой начала дрожать. Еще не открыв глаз все поняли — случился обвал. Помолчав после пробуждения какое-то время, потекли обвинения. Сначала не уверенно, потом со всей стойкостью голоса. Обвиняли начальство, ответственных за опоры и укрепления, даже рядом сидящих за неаккуратность со взрывчаткой и прочим. Единство советского народа в миг рассыпалось на примере несчастной восьмерке рабочих, все стали такими чужими, что самим было тошно.
Бригада грязных и злых рабочих в отвергающей тишине пришла к главному выходу. Да, обвал. По ту сторону не слышно ничего. Может, там и нет никого. Кто-то сказал смотря на темные груды камней: «хотя бы не взрыв метана, все не так плохо…», остальные с трудом остались на месте, не бросившись на него. В прочем, это не единственный выход, за месяц работ проделано с дюжину различных тоннелей, ответвлений. Эта мысль пришла к каждому, молча постояв, без слов и объяснений мужики угрюмо разошлись в разные стороны. Андрея почему-то посетила глупая мысль, что они больше никогда не встретятся снова.
Страница 1 из 2
