Не забудьте включить телевизор

… восемьдесят, девяносто, сто… что-то ты расщедрилась, кукушка… Засмотревшись на молодежь, я и думать забыл про то, что видел в телевизоре и про все остальное тоже. Медленно, нехотя, дошло до меня, откуда взялась эта грусть-тоска — вспомнилось, как после пятого курса я, поддавшись на уговоры одного приятеля, отправился в байдарочный поход в Карелию, на озеро Лоухи. И вот точно также сидел я на своем рюкзаке на каком-то там вокзале и ждал поезда… Слушал, как девушки поют про осень, только не про последнюю, а про ту, у которой надо бы спросить, где же он май, вечный май. Собственно, от всего похода мне запомнилось это многочасовое сидение в зале ожидания под гитару и спирт. И было мне тогда хорошо, и именно поэтому мне сейчас плохо… Гитары умолкли. Походники шумно снялись и потащили сдавать свой багаж. Зал ожидания несколько длинных секунд еще находился в неком оцепенении, и снова начал двигаться, бубнить, кашлять, грохотать стульями.

Память вернулась ко мне, я встал и опять пошел к телевизору. Поднял глаза на экран, в надежде увидеть еще что-нибудь, но там было все по-прежнему — снег и свист.

— Извините, молодой человек, а вас в Москве будут встречать?

Не по погоде одетый человек стоял прямо передо мной, но смотрел куда-то вбок, будто ему было очень неудобно об этом спрашивать.

— Не думаю, — машинально ответил я. (Меня и в правду не должны были встречать. Не велика птица).

— Там маршрутка ходит до Теплого стана… всего пятьдесят рублей.

— Спасибо, я знаю… — Объявляется посадка на рейс Ухта — Москва, — послышался сипловатый голос из репродуктора, — просьба пассажирам проследовать к выходу на летное поле.

— Ну вот, что я говорил! — сказал мой собеседник и, поправив на плече сумку, бодро пошел к открывшимся уже дверям.

А вот я к выходу на летное поле не проследовал, а проследовал я, наоборот, на железнодорожный вокзал, купил там билет до Москвы на проходящий Воркутинский поезд, и через два часа занял свое место в купе, где, не раздеваясь, заснул.

Мне приснилась Алена в образе диктора центрального телевидения, который читает только хорошие новости. Для плохих вызывали другого, то есть другую. Я подумал, что такое разделение труда чертовски умно придумано, оставалось только непонятным, имеется ли специальная единица для новостей типа ни то ни сё, то есть нейтральных.

В моем сне Алена стала платиновой блондинкой, что меня нисколько не удивило, хотя в реальности она шатенка и на моей памяти ни разу волосы не красила, а другая, то есть, дикторша для плохих новостей, вполне предсказуемо оказалась брюнеткой. Одеты девушки были сообразно общей логике — Алена в белое, а ее сменщица — в черное.

На другой день, когда мой поезд неторопливо подкатывался к перрону Ярославского вокзала, по радио ничего не сообщили о том, что самолет, на котором я собирался лететь, разбился при взлете, недалеко от Ухты. И по телевизору, когда я был уже дома и сидел на собственной кухне и пил кофе, тоже ничего не сказали ни про какой разбившийся вчера самолет.

Что это было? Чьи новости долетели до того телевизора в ухтинском аэропорту? Где, в каком мире упал тот самолет? Что стало с людьми? Спасся хоть кто-нибудь? Смотрел бы я сейчас телевизор, если бы полетел?

Вопросы эти нещадно бороздили мои мозги. В конце концов, я устал, ушел с кухни, плюхнулся на диван и попытался уснуть.

Но сон не шел — выпихнуть из головы вчерашнее не получалось. Я все думал, думал и думал… Когда валяться стало совершенно невозможно, я вернулся на кухню и включил телевизор.

Было уже шесть часов, давали вечерние новости. После заставки на экране появилась улыбающаяся девушка с рыжим каре. На ней была белая блузка с кокетливым бантиком вместо галстука.

— Здравствуйте, — сказала девушка, — только хорошие новости к этому часу… Главное, что мой самолет не разбился, — подумал я, глядя в глаза дикторше для хороших новостей, — мой самолет долетел. И все они живы, и человек, одетый не по погоде, и певуны-походники и крашеная блондинка со своим mp3-плеером. И я тоже жив.

Я подмигнул дикторше, и она, кажется, подмигнула в ответ.