Фандом: Гарри Поттер. Продолжение фика «Границы дозволенного». Грейвз всерьёз задумывается о том, насколько Криденс осознаёт происходящее между ними — и ответ ему почему-то не нравится.
181 мин, 48 сек 12054
Он находил это трогательным. Раз в полчаса изобретал предлог, чтобы выйти из кабинета — и тут же кто-то тормозил рядом, чтобы задать бестолковый вопрос, вроде «Простите, который час, сэр?» или«Я ищу Анну из отдела артефактов, вы не видели её, сэр?» — а потом совершенно случайно поднять глаза, натурально вспыхнуть и хихикнуть — «Ой, омела»… Грейвз тоже смотрел на омелу, удивлялся, говорил «Да, в самом деле.» Сдержанно вздыхал, мол, ничего не поделаешь. Целовал пунцовую девушку в щёку, говорил«Половина двенадцатого, мисс Абердин. Не задерживайтесь сегодня. Весёлого Рождества» или«Она была у меня пятнадцать минут назад, мисс Черриблум, ищите её на сто пятом, в отделе испытаний. Весёлого Рождества и привет вашей матушке.»
Иногда встречи под омелой были совершенно случайными. Как, например, с Квини Голдштейн, которую Грейвз пристроил снабжать департамент кофе (а ещё после окончания рабочего дня она пекла фантастические яблочные пироги, ради которых многие оставались сверхурочно. Персиваль считал это своей гениальной идеей, хотя сам яблочные пироги не ел и сверхурочно задерживался совершенно добровольно). Мисс Голдштейн флиртовала со всеми сразу, включая и его самого — хотя Грейвз подозревал, что это был не столько флирт, сколько детская живость характера. Она чуть не окатила его кофе, столкнувшись с ним в коридоре, улыбнулась так, что ямочки зажглись на щеках, увидела омелу, сказала «Ой!», хихикнула, сказала «Простите», поцеловала в уголок губ и упорхнула, звеня чашками и золотыми кудрями. Грейвз задумался на мгновение, вспоминая, куда вообще шёл, улыбнулся сам себе и сунул руки в карманы.
Очень забавно вышло с Абернети, который тогда только стал главой отдела регистрации. Грейвз запросил у него список сломанных и объявленных потерянными палочек (каждый, утративший палочку по любой причине, обязан был сообщить об этом в семидневный срок), поскольку как раз сидел над расследованием, где грозилось всплыть то ли подпольное изготовление, то ли кустарная реставрация. Они столкнулись в дверях кабинета. Абернети смутился ещё до того, как Грейвз понял, что происходит. Машинально стрельнул глазами наверх, поправил галстук, выпрямился, покраснел и протянул деревянную ладонь:
— Счастливого Рождества, сэр.
Грейвз пожал ему руку, глядя на него очень серьёзно, дёрнул к себе, так что парень едва не врезался ему носом в грудь, поцеловал в щёку и негромко сказал на ухо:
— Нельзя нарушать рождественские традиции, Грегори.
Чуть не добавил «мой дорогой», но вовремя остановился. Абернети покраснел так, что Грейвз едва не пожалел о своей шалости.
— Да, сэр, — сипло и твёрдо сказал он. — Вы правы, сэр. Нельзя, сэр.
Развернувшись на каблуках, он шагнул в стену, поправился, очень ровно и очень спокойно, прямо подняв голову, дошёл до угла и повернул. Грейвз прислушался, готовясь прийти на помощь, если тот, скрывшись с глаз начальства, упадёт в обморок. Но у Абернети выдержка была что надо. Через пять минут он вернулся, с каменным лицом и пьяными глазами, отдал запрошенный список и извинился за забывчивость. Грейвз посмотрел на него и передумал извиняться за поцелуй — кажется, парень получил свой самый лучший внезапный подарок на Рождество.
Грейвз всегда возвращался в аврорат с радостью. Его там ждали. Он замечал, как вспыхивали глаза у людей, когда он сдержанно говорил: хорошая работа, молодец. Он видел улыбки — радостные, гордые, смущённые.
Он вдруг понял, как он по ним скучает. По этим лицам и рутинной работе. По сотням нитей, которые он держал в руках, по ощущению своей незаменимости. Даже по Серафине.
Она сейчас там одна. Она спасла ему жизнь и осталась там наедине с этой чудовищной махиной, нечеловеческими усилиями наводя порядок в стране. Как же ей должно было быть тяжело.
Он обязан вернуться. Ради неё, ради всех этих людей, ради того, чтобы не дать Гриндевальду сломать себя. Пойти мстить и сложить голову? Погибнуть так глупо, потому что расклеился, потому что тебе снятся дурные сны, потому что устал?
Ну уж нет, Персиваль Грейвз. Кто угодно может сломаться, но только не ты.
Ты сорвался. Да, будь честен с собой — ты сорвался. Начал думать лишь о себе. Ты привык получать то, что хочешь, а когда не удалось — устроил безобразную сцену. Сбежал. Нет, Персиваль, это тебя недостойно. Не можешь взять себя в руки — возьми себя в зубы. Как щенка, за загривок. Встряхнись. Начни постоянно встречаться с Эйвери, помирись с Криденсом.
О чём ты думал, когда оставлял его одного? Даже не сказал, что вернёшься. А если он испугается, что ты его бросил? А если вернёшься и увидишь, что вместо Гленгори — одни руины?
Грейвз бродил по ночному Лондону, не глядя, куда идёт, возвращаясь в памяти к прежним счастливым дням. Напоминая себе — ради чего ему был отпущен второй шанс. Не ради того, чтобы свихнуться в шотландской глуши — а ради того, чтобы зализать раны, набраться сил и вернуть себе свою жизнь. Свой дом. Своё место в мире.
Иногда встречи под омелой были совершенно случайными. Как, например, с Квини Голдштейн, которую Грейвз пристроил снабжать департамент кофе (а ещё после окончания рабочего дня она пекла фантастические яблочные пироги, ради которых многие оставались сверхурочно. Персиваль считал это своей гениальной идеей, хотя сам яблочные пироги не ел и сверхурочно задерживался совершенно добровольно). Мисс Голдштейн флиртовала со всеми сразу, включая и его самого — хотя Грейвз подозревал, что это был не столько флирт, сколько детская живость характера. Она чуть не окатила его кофе, столкнувшись с ним в коридоре, улыбнулась так, что ямочки зажглись на щеках, увидела омелу, сказала «Ой!», хихикнула, сказала «Простите», поцеловала в уголок губ и упорхнула, звеня чашками и золотыми кудрями. Грейвз задумался на мгновение, вспоминая, куда вообще шёл, улыбнулся сам себе и сунул руки в карманы.
Очень забавно вышло с Абернети, который тогда только стал главой отдела регистрации. Грейвз запросил у него список сломанных и объявленных потерянными палочек (каждый, утративший палочку по любой причине, обязан был сообщить об этом в семидневный срок), поскольку как раз сидел над расследованием, где грозилось всплыть то ли подпольное изготовление, то ли кустарная реставрация. Они столкнулись в дверях кабинета. Абернети смутился ещё до того, как Грейвз понял, что происходит. Машинально стрельнул глазами наверх, поправил галстук, выпрямился, покраснел и протянул деревянную ладонь:
— Счастливого Рождества, сэр.
Грейвз пожал ему руку, глядя на него очень серьёзно, дёрнул к себе, так что парень едва не врезался ему носом в грудь, поцеловал в щёку и негромко сказал на ухо:
— Нельзя нарушать рождественские традиции, Грегори.
Чуть не добавил «мой дорогой», но вовремя остановился. Абернети покраснел так, что Грейвз едва не пожалел о своей шалости.
— Да, сэр, — сипло и твёрдо сказал он. — Вы правы, сэр. Нельзя, сэр.
Развернувшись на каблуках, он шагнул в стену, поправился, очень ровно и очень спокойно, прямо подняв голову, дошёл до угла и повернул. Грейвз прислушался, готовясь прийти на помощь, если тот, скрывшись с глаз начальства, упадёт в обморок. Но у Абернети выдержка была что надо. Через пять минут он вернулся, с каменным лицом и пьяными глазами, отдал запрошенный список и извинился за забывчивость. Грейвз посмотрел на него и передумал извиняться за поцелуй — кажется, парень получил свой самый лучший внезапный подарок на Рождество.
Грейвз всегда возвращался в аврорат с радостью. Его там ждали. Он замечал, как вспыхивали глаза у людей, когда он сдержанно говорил: хорошая работа, молодец. Он видел улыбки — радостные, гордые, смущённые.
Он вдруг понял, как он по ним скучает. По этим лицам и рутинной работе. По сотням нитей, которые он держал в руках, по ощущению своей незаменимости. Даже по Серафине.
Она сейчас там одна. Она спасла ему жизнь и осталась там наедине с этой чудовищной махиной, нечеловеческими усилиями наводя порядок в стране. Как же ей должно было быть тяжело.
Он обязан вернуться. Ради неё, ради всех этих людей, ради того, чтобы не дать Гриндевальду сломать себя. Пойти мстить и сложить голову? Погибнуть так глупо, потому что расклеился, потому что тебе снятся дурные сны, потому что устал?
Ну уж нет, Персиваль Грейвз. Кто угодно может сломаться, но только не ты.
Ты сорвался. Да, будь честен с собой — ты сорвался. Начал думать лишь о себе. Ты привык получать то, что хочешь, а когда не удалось — устроил безобразную сцену. Сбежал. Нет, Персиваль, это тебя недостойно. Не можешь взять себя в руки — возьми себя в зубы. Как щенка, за загривок. Встряхнись. Начни постоянно встречаться с Эйвери, помирись с Криденсом.
О чём ты думал, когда оставлял его одного? Даже не сказал, что вернёшься. А если он испугается, что ты его бросил? А если вернёшься и увидишь, что вместо Гленгори — одни руины?
Грейвз бродил по ночному Лондону, не глядя, куда идёт, возвращаясь в памяти к прежним счастливым дням. Напоминая себе — ради чего ему был отпущен второй шанс. Не ради того, чтобы свихнуться в шотландской глуши — а ради того, чтобы зализать раны, набраться сил и вернуть себе свою жизнь. Свой дом. Своё место в мире.
Страница 17 из 50
