Фандом: Гарри Поттер. Продолжение фика «Границы дозволенного». Грейвз всерьёз задумывается о том, насколько Криденс осознаёт происходящее между ними — и ответ ему почему-то не нравится.
181 мин, 48 сек 12051
Если бы у Грейвза была возможность завести наследника, он бы ограничился только одним ребёнком. В молодости, когда он ещё надеялся, что можно найти какой-нибудь способ, он водил на свидания красивых женщин, перебирая их, как запонки для званного вечера: может быть, рыженькая… или брюнетка. Или блондинка? Все блондинки казались хорошенькими. Синеглазая? С пухлыми губами? Нет, не потому, что он собирался найти этим губам определённое применение — боже упаси, ей потом целовать сына. Просто потому что пухлые губы чудесно выглядят. Он смотрел на возможных избранниц внимательно, изучая черты лица, они розовели и улыбались, думая, что он безумно влюблён. А он представлял, понравится ли ему, если у мальчика будут эти глаза или нос такой формы? Если он будет похож на мать? Грейвз был достаточно либерален, чтобы позволить сыну не быть своей точной копией.
Если бы магия могла создавать жизнь…
Если бы существовал ритуал, пусть даже сложный, опасный, требующий сил и времени… Но даже Тёмные искусства, позволяющие воздвигнуть голема из чужой плоти, не способны были вдохнуть в него душу. Существовал лишь один долгий и трудный ритуал, и как назло, именно он был совершенно недоступен Грейвзу. Он длился девять месяцев, начинался с оргазма и назывался беременностью.
Если бы у него был наследник…
Если бы только был самый главный человек в его жизни.
Это был бы серьёзный, спокойный, очень понятливый мальчик, с хорошими манерами, ясными глазами и правильной речью. Как только мать или няни справились бы с его обучением естественным вещам — стоять на ногах, сидеть за столом, разговаривать — Грейвз отдал бы все силы, чтобы сделать из него человека. Он бы поощрял мальчика иметь собственное мнение и уметь внятно излагать его. Он бы научил его вести долгие споры. Он занимался бы его всесторонним образованием. Он бывал бы с ним в театре и опере, он учил бы его понимать живопись, литературу и музыку. Он был бы с ним и ласков, и строг. Прощал бы мелкие шалости, обращал бы внимание лишь на серьёзные проступки. Каждый из них разбирал бы детально, доискиваясь до сути: почему ты так сделал? Нет, это не было бы холодным допросом или экзаменом, где есть лишь один верный ответ. Нет, он не стыдил бы его, не пытался бы бездумно подчинить своей воле. Грейвз сидел бы с ним рядом и спокойно и мягко спрашивал, обнимая за плечи: почему? Не бойся. Ты можешь мне рассказать.
Он бы терпеливо рассказывал о том, как устроена жизнь и что принято делать среди людей, а что считается некрасивым поступком. И почему. Сотни, тысячи «почему» и«потому что». Грейвз бы даже позволил ему проявлять бунтарство. В разумных пределах, конечно же, но позволил бы. Он бы выстроил их отношения так, что для мальчика худшим наказанием были бы нахмуренные брови отца. Он, конечно, прощал бы его, потому что любил бы больше всего на свете. Гордился бы им. Хвалил бы за каждый успех.
А мальчик? Конечно, любил бы его в ответ.
Грейвз вдруг понял, зачем люди заводят детей и собак.
Чтобы кто-то любил тебя.
Чтобы ты возвращался к тем, кто тебя ждёт. Чтобы кто-то ждал. Чтобы бессловесная тварь или едва вставшее на ноги существо бежали к тебе, услышав твои шаги, и радовались тому, что ты вернулся. Чтобы можно было потрепать кого-то по голове и получить в ответ сияющий взгляд. Чтобы кто-то хотел тебя рядом.
В прежней жизни, когда Грейвз возвращался в аврорат после очередной поездки или пары дней в госпитале, его всегда встречали сдержанные улыбки и опущенные глаза. Он проходил коридорами, слыша за спиной шепотки и радостное оживление. Нет, дела без него не вставали и работа кипела в его отсутствие, но он вносил в рутину что-то такое, что заставляло всех подтягиваться и держать голову выше.
Он чувствовал направленные на себя взгляды десятков людей. Взгляды, полные надежды, восхищения, уважения, обожания. По отделам ползали слухи, что кто-то был в него тайно влюблён. Кто-то из мужчин, кто-то из женщин. В середине февраля он получал дюжину-другую анонимных валентинок с пылкими или невинными признаниями, но всегда считал это забавной шуткой или безобидной попыткой польстить. На Рождество над его дверью кто-то обязательно наколдовывал омелу, и мимо кабинета, стуча каблучками, начинали носиться девушки — быстро и часто, как подземные поезда не-магов. Ни в один другой день у них не находилось столько срочных и важных дел, которые требовали шастать туда-сюда мимо кабинета Грейвза.
Если бы магия могла создавать жизнь…
Если бы существовал ритуал, пусть даже сложный, опасный, требующий сил и времени… Но даже Тёмные искусства, позволяющие воздвигнуть голема из чужой плоти, не способны были вдохнуть в него душу. Существовал лишь один долгий и трудный ритуал, и как назло, именно он был совершенно недоступен Грейвзу. Он длился девять месяцев, начинался с оргазма и назывался беременностью.
Если бы у него был наследник…
Если бы только был самый главный человек в его жизни.
Это был бы серьёзный, спокойный, очень понятливый мальчик, с хорошими манерами, ясными глазами и правильной речью. Как только мать или няни справились бы с его обучением естественным вещам — стоять на ногах, сидеть за столом, разговаривать — Грейвз отдал бы все силы, чтобы сделать из него человека. Он бы поощрял мальчика иметь собственное мнение и уметь внятно излагать его. Он бы научил его вести долгие споры. Он занимался бы его всесторонним образованием. Он бывал бы с ним в театре и опере, он учил бы его понимать живопись, литературу и музыку. Он был бы с ним и ласков, и строг. Прощал бы мелкие шалости, обращал бы внимание лишь на серьёзные проступки. Каждый из них разбирал бы детально, доискиваясь до сути: почему ты так сделал? Нет, это не было бы холодным допросом или экзаменом, где есть лишь один верный ответ. Нет, он не стыдил бы его, не пытался бы бездумно подчинить своей воле. Грейвз сидел бы с ним рядом и спокойно и мягко спрашивал, обнимая за плечи: почему? Не бойся. Ты можешь мне рассказать.
Он бы терпеливо рассказывал о том, как устроена жизнь и что принято делать среди людей, а что считается некрасивым поступком. И почему. Сотни, тысячи «почему» и«потому что». Грейвз бы даже позволил ему проявлять бунтарство. В разумных пределах, конечно же, но позволил бы. Он бы выстроил их отношения так, что для мальчика худшим наказанием были бы нахмуренные брови отца. Он, конечно, прощал бы его, потому что любил бы больше всего на свете. Гордился бы им. Хвалил бы за каждый успех.
А мальчик? Конечно, любил бы его в ответ.
Грейвз вдруг понял, зачем люди заводят детей и собак.
Чтобы кто-то любил тебя.
Чтобы ты возвращался к тем, кто тебя ждёт. Чтобы кто-то ждал. Чтобы бессловесная тварь или едва вставшее на ноги существо бежали к тебе, услышав твои шаги, и радовались тому, что ты вернулся. Чтобы можно было потрепать кого-то по голове и получить в ответ сияющий взгляд. Чтобы кто-то хотел тебя рядом.
В прежней жизни, когда Грейвз возвращался в аврорат после очередной поездки или пары дней в госпитале, его всегда встречали сдержанные улыбки и опущенные глаза. Он проходил коридорами, слыша за спиной шепотки и радостное оживление. Нет, дела без него не вставали и работа кипела в его отсутствие, но он вносил в рутину что-то такое, что заставляло всех подтягиваться и держать голову выше.
Он чувствовал направленные на себя взгляды десятков людей. Взгляды, полные надежды, восхищения, уважения, обожания. По отделам ползали слухи, что кто-то был в него тайно влюблён. Кто-то из мужчин, кто-то из женщин. В середине февраля он получал дюжину-другую анонимных валентинок с пылкими или невинными признаниями, но всегда считал это забавной шуткой или безобидной попыткой польстить. На Рождество над его дверью кто-то обязательно наколдовывал омелу, и мимо кабинета, стуча каблучками, начинали носиться девушки — быстро и часто, как подземные поезда не-магов. Ни в один другой день у них не находилось столько срочных и важных дел, которые требовали шастать туда-сюда мимо кабинета Грейвза.
Страница 16 из 50
