Фандом: Волчонок. Из Дома Эха Питер Хейл может только кричать в своих снах, и кто может его услышать, кроме Лидии Мартин?
155 мин, 57 сек 7887
Лучше пусть она вовсе перестанет приходить. Все равно ничего не выйдет. Даже если он не сойдет с ума с ее помощью, все равно физически его тело так долго не протянет. Надо прекращать изводить девочку. Про совесть он не слышал, конечно, но так больше нельзя.
— Питер, проснись.
— Доброе утро. — Слова даются с трудом, но ей не надо про это знать.
— Слава богу, ты тут!
Облегчение в ее голосе тихонько поглаживает его, оставляя иллюзию, что он ей нужен, и она боится его потерять.
Хватит, нытик, распустил сопли…
— Принцесса, я всегда тебе рад, но с этим пора завязывать.
— С чем ты собрался завязывать?
— С этими разговорами в моей голове.
— Согласна. Для того и пинаю тебя уже битый час, — в ее голосе звучат полузабытые капризные нотки, откуда-то из далекого прошлого, когда она была просто потенциальная бета и королева школы. Когда он ее совсем не знал. — Пора просыпаться. Мне тоже мало радости круглые сутки сидеть в лесу у старого пня и скучать в твоем тумане, пока ты изволишь дрыхнуть.
Хорошо, что она не будет возражать. Плохо, что она рада уйти… Хорошо, что она рада, ей надоело заниматься благотворительностью. Значит, он решил все правильно. Он был ей в тягость. Смешно было бы считать иначе.
— Спасибо тебе, детка. Не волнуйся, со мной все будет нормально.
— Да я и не волнуюсь.
Он не успевает среагировать, а она продолжает, не меняя тона:
— Чего мне за тебя волноваться. Отоспишься, отъешься, и будешь наглее прежнего. Только, я тебя умоляю, побрейся, тебе не идет борода. А стричься, пожалуй, не обязательно, так ты интереснее смотришься.
Чего?
— Пора просыпаться, клыкастый. По-настоящему, — голос теплеет, и в нем совершенно точно слышна та самая нежность, которую он принимал за плод своего воображения каждый раз, как Лидия говорила с этой интонацией. — Мы вытащили тебя. Майклу удалось все уладить. Ты больше не в Доме Эха, и Валак до тебя не дотянется.
— А где?
— Ну, если это для тебя сейчас самое важное, то у Неметона. Я не могу до тебя достучаться иначе как рядом с ним.
Этого не может быть. Это опять его фантазии. Правда, еще никогда они не были так оптимистичны и невинны. Доктор Ужас, это ваше новое изобретение?
— Это я, Питер. И я намерена вернуться в реальность в ближайшие минуты. Вместе с тобой. Не вздумай отключаться, я утомилась торчать в этой дыре, которую ты называешь своей головой. Имей совесть!
Совесть? Нет, не слышал…
— Я не смогу, Лидия.
Даже мысленно не получается выдержать голос ровным.
— Сможешь, — уверенно отзывается она, ни на секунду не задумавшись. — Ты сильный и упрямый. И ты сейчас выберешься. Дай мне руку.
Теперь он видит ее, впервые за все это время видит глазами, а не мысленно, — полупрозрачная фигурка вдали, которая мерцает в сером мареве, угрожая вот-вот раствориться. Но это она, Лидия. Не галлюцинация. Рыжие волосы собраны в высокий простой хвост — непривычно, — огромные глаза смотрят пристально, требовательно, и становятся все больше — она приближается, уплотняется, и уже не мерцает, а просто слегка туманится, как будто он смотрит на нее сквозь облако пара.
«Или дыма», — проскальзывает мысль, от которой сердце обрушивается куда-то вниз.
— Дай мне руку и перестань тянуть нас назад, — сердится Лидия и протягивает ему узкую чуть прозрачную ладошку, словно хочет помочь подняться с земли. — Руку, Питер.
Собственная рука такая тяжелая, как будто он сам — призрак, а рука — реальная, и у него может не хватить сил ее поднять, но он поднимает, тянется к Лидии и отчаянно боится, что сейчас их пальцы пройдут друг сквозь друга.
Ты сильный и упрямый.
Пальцы соприкасаются, Лидия перехватывает его ладонь, крепко сжимает в своей, улыбается, все вокруг загорается светом — не багровым заревом пожара, а полузабытым ярким, солнечным, — и Питер словно выныривает из вязкого болота на свежий воздух. Свет резко становится нестерпимым и бьет по глазам, заставляя снова зажмуриться, но вместо возвращения в жемчужный туман он видит собственные веки изнутри. Плотно сомкнутые и светящиеся розовым, потому что в глаза светит солнце.
Запрокинутой голове было жестко, шея затекла от неудобного положения, по левой ноге кто-то полз, а его руку продолжали сжимать горячие пальцы.
— Ты откроешь глаза, наконец, или тебе надо дать приводящую в чувство пощечину? — сказала совсем рядом Лидия все тем же сердитым голосом, в котором звучали тревожные нотки. — Я сама вряд ли смогу сейчас, но могу позвать Дерека. У него точно получится. Я полагаю, он давно этого хотел… Питер?
— Я здесь, детка, — слова с трудом вытолкнулись из словно заржавевшего горла. — Кажется, я все-таки здесь.
До него донесся короткий прерывистый вздох, и Лидия на пару мгновений прижалась к его виску лбом. Его окружил запах ее духов, ее волнения и еще чего-то, чем пахла только Лидия Мартин. Пальцы на его руке сжались сильнее, а потом она резко отодвинулась и вскочила на ноги.
— Открывай немедленно глаза, хватит придуриваться.
— Питер, проснись.
— Доброе утро. — Слова даются с трудом, но ей не надо про это знать.
— Слава богу, ты тут!
Облегчение в ее голосе тихонько поглаживает его, оставляя иллюзию, что он ей нужен, и она боится его потерять.
Хватит, нытик, распустил сопли…
— Принцесса, я всегда тебе рад, но с этим пора завязывать.
— С чем ты собрался завязывать?
— С этими разговорами в моей голове.
— Согласна. Для того и пинаю тебя уже битый час, — в ее голосе звучат полузабытые капризные нотки, откуда-то из далекого прошлого, когда она была просто потенциальная бета и королева школы. Когда он ее совсем не знал. — Пора просыпаться. Мне тоже мало радости круглые сутки сидеть в лесу у старого пня и скучать в твоем тумане, пока ты изволишь дрыхнуть.
Хорошо, что она не будет возражать. Плохо, что она рада уйти… Хорошо, что она рада, ей надоело заниматься благотворительностью. Значит, он решил все правильно. Он был ей в тягость. Смешно было бы считать иначе.
— Спасибо тебе, детка. Не волнуйся, со мной все будет нормально.
— Да я и не волнуюсь.
Он не успевает среагировать, а она продолжает, не меняя тона:
— Чего мне за тебя волноваться. Отоспишься, отъешься, и будешь наглее прежнего. Только, я тебя умоляю, побрейся, тебе не идет борода. А стричься, пожалуй, не обязательно, так ты интереснее смотришься.
Чего?
— Пора просыпаться, клыкастый. По-настоящему, — голос теплеет, и в нем совершенно точно слышна та самая нежность, которую он принимал за плод своего воображения каждый раз, как Лидия говорила с этой интонацией. — Мы вытащили тебя. Майклу удалось все уладить. Ты больше не в Доме Эха, и Валак до тебя не дотянется.
— А где?
— Ну, если это для тебя сейчас самое важное, то у Неметона. Я не могу до тебя достучаться иначе как рядом с ним.
Этого не может быть. Это опять его фантазии. Правда, еще никогда они не были так оптимистичны и невинны. Доктор Ужас, это ваше новое изобретение?
— Это я, Питер. И я намерена вернуться в реальность в ближайшие минуты. Вместе с тобой. Не вздумай отключаться, я утомилась торчать в этой дыре, которую ты называешь своей головой. Имей совесть!
Совесть? Нет, не слышал…
— Я не смогу, Лидия.
Даже мысленно не получается выдержать голос ровным.
— Сможешь, — уверенно отзывается она, ни на секунду не задумавшись. — Ты сильный и упрямый. И ты сейчас выберешься. Дай мне руку.
Теперь он видит ее, впервые за все это время видит глазами, а не мысленно, — полупрозрачная фигурка вдали, которая мерцает в сером мареве, угрожая вот-вот раствориться. Но это она, Лидия. Не галлюцинация. Рыжие волосы собраны в высокий простой хвост — непривычно, — огромные глаза смотрят пристально, требовательно, и становятся все больше — она приближается, уплотняется, и уже не мерцает, а просто слегка туманится, как будто он смотрит на нее сквозь облако пара.
«Или дыма», — проскальзывает мысль, от которой сердце обрушивается куда-то вниз.
— Дай мне руку и перестань тянуть нас назад, — сердится Лидия и протягивает ему узкую чуть прозрачную ладошку, словно хочет помочь подняться с земли. — Руку, Питер.
Собственная рука такая тяжелая, как будто он сам — призрак, а рука — реальная, и у него может не хватить сил ее поднять, но он поднимает, тянется к Лидии и отчаянно боится, что сейчас их пальцы пройдут друг сквозь друга.
Ты сильный и упрямый.
Пальцы соприкасаются, Лидия перехватывает его ладонь, крепко сжимает в своей, улыбается, все вокруг загорается светом — не багровым заревом пожара, а полузабытым ярким, солнечным, — и Питер словно выныривает из вязкого болота на свежий воздух. Свет резко становится нестерпимым и бьет по глазам, заставляя снова зажмуриться, но вместо возвращения в жемчужный туман он видит собственные веки изнутри. Плотно сомкнутые и светящиеся розовым, потому что в глаза светит солнце.
Запрокинутой голове было жестко, шея затекла от неудобного положения, по левой ноге кто-то полз, а его руку продолжали сжимать горячие пальцы.
— Ты откроешь глаза, наконец, или тебе надо дать приводящую в чувство пощечину? — сказала совсем рядом Лидия все тем же сердитым голосом, в котором звучали тревожные нотки. — Я сама вряд ли смогу сейчас, но могу позвать Дерека. У него точно получится. Я полагаю, он давно этого хотел… Питер?
— Я здесь, детка, — слова с трудом вытолкнулись из словно заржавевшего горла. — Кажется, я все-таки здесь.
До него донесся короткий прерывистый вздох, и Лидия на пару мгновений прижалась к его виску лбом. Его окружил запах ее духов, ее волнения и еще чего-то, чем пахла только Лидия Мартин. Пальцы на его руке сжались сильнее, а потом она резко отодвинулась и вскочила на ноги.
— Открывай немедленно глаза, хватит придуриваться.
Страница 16 из 40
