Нелепо, смешно, безрассудно, безумно — волшебно…

— Знаешь, принцесса, иногда я представлял, как ты это говоришь, и мне это казалось слишком… сладким, что ли. Но когда ты это сказала на самом деле, оказалось, что оно горчит.

Он говорил тихо и серьезно — как будто только что не сверкал на нее глазами.

— Я не хочу навредить тебе. Только что я мог.

— Но ведь не навредил. Можно, я сама решу, бояться мне или нет?Ты не псих, ты оборотень, и я это знаю!

— Зато я сам не знаю, что будет, если… Когда я думаю о том, каким я бываю, меньше всего на свете я хочу, чтобы в этот момент рядом была ты.

— Хватит говорить загадками, — устало отступила Лидия. — Не хочешь — не надо. Иди. дверь открыта.

— Не хочу, — медленно ответил он, словно убеждая сам себя, и тут Лидия вспыхнула снова и сама не поняла, как оказалась между Питером и дверью.

— Ты за кого меня принимаешь? Думаешь, я полная дура? Я же все чувствую!

— Ну конечно, — криво усмехнулся он. — Я забыл.

— Чертов святоша, — вконец разозлилась Лидия. Собственное разгоряченное тело еще больше распаляло злость. — Для этого не надо быть баньши, достаточно быть женщиной!

Он не успел отстраниться, когда она бросила руку к его паху и крепко сжала пальцы, игнорируя непроизвольный вздох-стон. К черту, сколько можно над ней издеваться!

Обожгла мысль, что такого она еще никогда в своих руках не держала, и что предпочла бы ощутить это вовсе не в руке. Сволочь!

— Я не идиотка, Питер, — прошипела Лидия, глядя ему в глаза, которые он не отвел. — И не девочка-припевочка, какой ты хочешь меня видеть, старый извращенец! Если тебе нужны ролевые игры, скажи уже об этом, только хватит выставлять меня дурой! Можно подумать, я вчера родилась и этого, — она шевельнула пальцами, вызвав новый чуть слышный стон, — мало видела. Я знаю, когда меня хотят! И я сама хочу решать, чего мне бояться!

И только произнеся всю эту тираду, она понимает, что пальцы ее все еще сжаты, а Питер молчит, не отталкивает, не голубеет глазами, не вырастает до двух метров, руки его опущены, а лицо неподвижно, как маска, только чуть прикушенная губа и неровное дыхание выдают, что он далеко не спокоен.

Это же может быть больно, стукает ее догадка, и она мстительно стискивает пальцы сильнее. Серые глаза резко расширяются, и у него снова вырывается тот стон-вздох, но он даже не шелохнется.

Лидии делается не по себе от этого молчаливого непротивления, и она отпускает его.

— Черт. Извини.

Ей неловко, чуть холодно от мысли, что она все испортила, охватывает запоздалое сожаление, но обида никуда не делась, и все еще хочется сделать ему больно, так больно, чтобы он понял, как больно ей. А то он слишком уверен в своей правоте и снова хочет решать все правильно, за них обоих, как будто он знает, что именно будет правильно, как будто это так легко!

Питер вдруг выдыхает так же тихо и коротко:

— Детка…

Ее сумбурные мысли разом испаряются. Слишком непривычная интонация, непривычная, но уже слышанная раньше. Горячие пальцы касаются ее руки и как-то неуверенно, но настойчиво направляют туда, откуда она только что убралась.

Он смеется, что ли?

Питер прикрывает глаза, словно не может выносить ее взгляд, который Лидия так и не отводит от его лица, и вдруг она понимает, что все это для него вовсе не легко, и он не смеется и не издевается. Это его «детка» — это просьба, такая же, как и то далекое«не уходи». Он бы и рад не просить, но это сильнее и его гордости, и страха услышать в ответ «да пошел ты!»

Он так и не открывает глаз, а губа снова закушена, и Лидию словно обдает жаром, как из печки.

Она кладет руку на его пах, на этот раз очень осторожно, расстегивает «молнию», высвобождая почти каменный член — такого она точно никогда не видела, и он восхитителен, — обнимает его пальцами сперва нежно, потом крепче, и чувствует, как он начинает толкаться в ее ладонь. Когда-то в прошлой жизни она сочла бы это слабостью и жалким суррогатом нормального секса, недостойным мужчины, но сейчас ей делается все жарче с каждым толчком, каждым выдохом, срывающимся с губ Питера, ей немного страшно, потому что она никогда не видела его таким беззащитным и открытым, не представляла, что он вообще может таким быть, это и трогает, и возбуждает, ее ошеломляет осознание, что так раскрылся он именно для нее, что не смог больше себя контролировать — из-за нее, что все это на самом деле — с ней, что это правда — он настолько хочет ее, что он — все это время ждал ее…

Вторая ее рука тоже готова скользнуть вниз, чтобы помочь уже самой Лидии, но вместо этого она поднимает ладонь к его лицу, касается щеки с чуть проступившей колючей щетиной, прижимается, притягивает его голову ниже.

И ловит его приоткрытые губы своими.

— Лидия… — выдыхает он прямо в ее рот.

Она чувствует, как сотрясается его тело, ей приходится его поддерживать, она чувствует, что еще немного — и сама упадет, но она притягивает его к себе одной рукой и целует его вздрагивающие губы, а пальцы второй руки ловят последние судорожные, но сильные движения.