Немой Мазохизм

Он от злости стукает ладонью по столу и уходит. На смену ему приходит следующий и продолжает допрос. Как достали. Я уже проголодался. Так продолжается еще около двух часов, а потом в изолятор заходит стерва Миллиган. Она моя докторша. Та сучка-психиатр, под присмотром которой я все эти годы находился в психушке. Она волевая, безразличная, стервозная и срать на всех нас хотела. Держится как хренова леди, походка, осанка, нос к верху, твёрдый, решительный голос, крепкое рукопожатие. Синяя блузка застёгнута на все пуговицы, даже ключиц не видно. Строгая, чёрная юбка-карандаш обтягивает ноги. Стройный стан и высокие каблуки. Светлые русые волосы пуританской гулькой закреплены шпильками. Серьёзный изгиб чёрных, подведённых бровей и пухлые губы выкрашенные алым, единственное, что хоть как-то намекало на сексуальность. Ей бы пошла кожа и розги, высокие туфли на платформе, шест. Вспоминаю о тех комнатах в «Либерти», вся эта садо-мазохистская тематика. Если бы я ее не знал, я бы подумал, что она к этому неравнодушна. А может я ее в самом деле плохо знаю.

Уиллс? — садится напротив меня, смотрит на мой новый цвет волос, на мою причёску — тебя и не узнать.

Почему вы здесь, доктор Миллиган? — спрашиваю так наивно. Придаю своей морадшке невинный вид, примерно такой же какой бы состроил Грэмм завидев ее.

Расскажи мне, почему ты здесь?

Я… — опускаю глаза — я не знаю, что они от меня хотят… я не понимаю… почему они меня здесь держат?

Почему ты сбежал?

Я хотел… я просто хотел друга… я там был совсем один… — начинаю плакать, выдавливаю из себя эти слёзы, смотрю на нее жалостливыми глазами — я так устал от этого одиночества… я просто напросто хотел общения… людей… я там сходил с ума. Я говорил им… не раз им говорил, но всем будто плевать на это. А те что сидели со мной, они… они не общались. И тот парень с каталепсией… когда он умер, я… я больше не смог там находиться. Мне было больно. Мне было плохо. Невыносимо плохо. Пусто. Понимаете меня? — выпускаю новый поток соплей и слюней. Хочу даже взять ее за руку, но наручники меня сковывают.

Ты помнишь что было после того как ты сбежал?

Да, я помню… помню как попал под колёса машины Гарэтта. А потом я потерял память… это было то ли амнезия, то ли что… я не знаю… но пару недель я не мог прийти в себя и ничего не помнил. Гарэтт приютил меня, я жил с ним. Благодаря ему мы нашли мою семью… ну, как семью… — поправляю себя — брата… Эллион… мы потом ездили к нему… — снова задумываюсь, вспоминаю — а потом мы с ним поругались… с Гарэттом… сильно поругались и я ушел.

Из-за чего вы с ним поругались?

У Гарэтта были проблемы с наркотиками, а я… мне всегда это не нравилось… а потом он попал в больницу с передозировкой, а там… там он сказал мне, что всё равно не бросит наркотики, что ему плевать на всё… на всех… на меня. И я ушел.

И что было потом? — внимательно слушает ничего не записывая.

Благодаря брату я снял себе квартиру, устроился работать официантом в «Либерти». Началась новая жизнь.

Вот как… — на ее лице мельком замечаю какое-то удивление. Она, вероятно, думала, что психи опасны для социума — а потом что было?

Потом… я впервые попробовал алкоголь… мы сидели в баре с Габриэлем, парнем с которым я работал там, и… и потом как обрыв… я ничего не помню. Это был последний вечер. Дальше пустота.

Это всё?

Скажите, с Гарэттом всё в порядке?

Я выясню позже.

Я так хочу его увидеть — снова начинаю плакать — мне тут плохо, доктор Миллиган… мне ужасно плохо — слёзы капают на металлический стол, я вытираю руками свои глаза, снова смотрю на нее — когда меня выпустят? Почему меня здесь держат? Что это за место?

Она ничего не отвечая просто уходит. Смотрю всё тем же слёзным взглядом в зеркало, что находится в комнате допроса. Я знаю, что они видят меня. А она — единственная кто знает меня Таким. Знаю, что она подтвердит моё состояние, но не знаю, хорошо ли это. Ведь это шаг навстречу психушке, а не тюрьме, что тоже не было желаемым выходом.

Спустя проходит еще неделя. Следствие прекращено. Суда не будет. Суд. мед. эксперта признали меня невминяемым. По показаниям Миллиган они сочли меня психом с раздвоением личности и единственным решением было вернуть меня назад в психушку на принудительное лечение.

Я снова вернусь туда откуда всю жизнь бежал. Не знаю, была ли тюрьма наиболее приемлимым вариантом или нет, ведь если бы меня посадили, то я автоматически бы избежал психушки, отсидел бы свои 5-10 лет и вышел. Здесь же всё было иначе.

Сейчас я отправлялся гнить на пожизненное.

И успокаивало лишь одно, это буду не я. Это будет Грэмм.

Грэмм вернётся назад в психушку, а я просто растворюсь как дурной сон.

Печально только то, что я так и не успел попрощаться с Гарэттом.