Невероятная, но подлинная история…

Увидев мою оскаленную морду и поднятую в бешеном замахе оторванную конечность, он резко отдёрнулся назад, и, поскользнувшись на сырой траве, плюхнулся на задницу. Испуганно втянув голову в плечи, он замер и ошалело выпучился на меня.

Поняв кто передо мной, я подал ему руку и вздёрнул на ноги.

Поверх его головы я увидел, что к нам бегут ещё ребята, вырвавшиеся из лап умрунов.

Те же продолжали наседать на оставшихся, и лишь несколько из крайних рядов заторможено развернулись и теперь тупо смотрели нам вслед.

Все столпившиеся вокруг меня студенты были чрезвычайно ободраны и, тяжело дыша, испуганно косились на шевелящуюся массу дохляков.

— Помочь бы? — неуверенно бросил один, весь в глубоких царапинах, с полуоторванным левым ухом и с висящей плетью правой рукой.

Я тоскливо оглядел копошащихся врагов, хотел было скомандовать отступление, но вдруг из шевелящейся массы раздалось отчаянно-жалобное: «Мама!», сердце моё сжалось, и я, отбросив мёртвую ногу, бросился к ближайшему забору, нечеловеческим усилием выдрал из него здоровенную поперечную штакетину и с нею наперевес бросился обратно.

С ходу врубившись в ряды трупаков, я одним ударом смёл сразу две черепушки, и принялся яростно прорубать себе дорогу к очагу сопротивления.

Вскоре я пробился к окружённым пацанам.

Они стояли кругом, в котором сидело, поддерживая друг друга, трое истерзанных их товарищей, и из последних сил отбивались от наседавших мертвяков.

Подскочив к ним, я грубо ворвался в круг, вздёрнул на ноги ближнего из раненных, закинул его руку себе на плечо, придерживая его, развернулся и крикнул: «Хватайте их и за мной!».

Но не тут-то было, на меня пёр очередной злобный мертвяк.

Отпустив паренька, я крикнул ему: «Держись, не падай!», и махнул своей оглоблей, с хрустом вминая нападавшему левую руку в его же собственную бочину. Но тот, хотя и перекосился весь, всё же устоял и упрямо продолжил на меня наступать.

После второго удара, перебившего ему обе ноги, он рухнул на землю, но желание достать меня не растерял и всё тянулся ко мне оставшейся рукой.

Я вернулся к оставленному парнишке, снова подцепил его и поволок на «выход», по дороге изо всей силы врезав носком ботинка по уху так и не успокоившегося урода.

Пробиться назад на этот раз удалось заметно легче, так как умрунов стало намного меньше, да и прорыв наш был настолько стремителен, что ублюдки ещё не очухались и не сумели полностью перекрыть коридор.

Через минуту наша, заметно поредевшая, группа стояла на небольшом перекрёстке на полдороге к клубу и пыталась прийти в себя.

«Бойцы» мои выглядели неважно. Ободранные, в глубоких кровоточащих царапинах и ссадинах, с бледными, осунувшимися лицами, в растерзанной одежде, стояли они над тремя своими товарищами, упавшими без сил, как только мы остановились.

— Что это было? Такого ж не бывает! Расскажи мне кто такое раньше — на смех бы поднял! — Голосом, странно сочетавшим в себе безмерную усталость и такое же удивление, спросил меня парень, один из тех двоих, что первыми увидели русалок.

Что я мог ему ответить? Я и сам в тот момент был в полнейшей растерянности. А потому, лишь горько усмехнувшись, сказал:

— А ты, вон, Гоголя почитай. Там у него такого понарассказано, что волосы дыбом встают. А ведь такое так просто не выдумаешь, такое видеть надо!

Остальные, безмерно уставшие до полного безразличия, молчали и в разговор не лезли.

— Вы вот что. Давайте-ка, поднимайте их, — кивнул я на сидящих на земле, — да пойдёмте отсюда, а то, как бы ещё какая-нибудь пакость не повылазила.

Мои слова возымели бодрящее действие. Никому, похоже, не хотелось снова встречаться с умрунами, и мы, подхватив троих «тяжёлых», бегом понеслись дальше.

Когда мы уже выбегали из боковой улочки на площадь, я вдруг увидел, что перед самым входом в клуб бродят ещё около полутора десятков мертвяков.

Я резко притормозил, намереваясь собрать ребят для атаки. И тут в меня с ходу воткнулся кто-то из бежавших сзади… В-общем, последнее, что я помню, это сильный толчок в спину, полёт, и стремительное приближение к моему лицу грязно-серого, в сырых ошмётках плесени, ребристого бетона опоры линии электропередач… На этом дворник умолк, достал из кармана форменной телогрейки неприятно удивившую меня почти полную пачку «Примы», корявым ногтем чётко выбил из неё папиросину, и принялся задумчиво её разминать.

Пока он рассказывал свою удивительную повесть, вокруг как-то незаметно сгустились полновесные сумерки, окутавшие всё вокруг неким флёром таинственности и полумраком мистического ожидания страшных сказочных чудес.

Того и гляди из подвалов ожившие мертвецы полезут!

По спине к пяткам стёк знобкий ручеёк.

Зябко передёрнув плечами, отгоняя неприятное ощущение, я, поняв, что пауза вышла за рамки временного приличия, и что рассказчик завис в где-то там внутрях себя, а потому продолжения я могу уже и не дождаться, нетерпеливо поинтересовался:

— Ну и как всё это замяли? Что родители и родственники, наконец, друзья тех пацанов, что не вернулись?

— А что с ними?