Фандом: Гарри Поттер. Я вижу. Чувствую. Почти живу. Слышу и наблюдаю. Запоминаю. Я могу развиваться, узнавать что-то новое. Видеть, как дети моих детей умирают и убивают друг друга и знать, что переживу их всех. Возможно, я даже смогу что-то изменить.
88 мин, 33 сек 8000
— Пожалуйста, возьми книгу и не спрашивай меня ни о чем, — умоляюще прошептал Гелон, и только сейчас Гарри понял, что держал ребенка все это время за ворот мантии.
Он разжал кулак, и Гелон тут же побежал прочь по коридору. Гарри смотрел ему вслед, стоя с огромной книгой в руках и ощущением полного бессилия и одиночества. Он не знал, это провокация со стороны директора, от которого он всегда мог ожидать чего угодно, или же Ева действительно старается в меру своих возможностей пойти против Дамблдора и помогает ему. И почему в его жизни стало так много Фоули?
— Крестражи, — прошептал Гарри, проведя пальцем по названию главы в книге.
От книги веяло замогильным холодом, как от домашнего питомца, скончавшегося, пока хозяева были в отпуске. Как будто что-то родное, близкое, и самое далекое. Как книга могла создавать такое впечатление, Поттер не понимал, но и отделаться от впечатления, что в руках его труп некогда чего-то близкого, родного, он тоже не мог.
Коль ты интересуешься волшебством столь черным, что готов применить его к себе, а не к недугу своему, то дам я тебе указания и предостерегу о последствиях…
Поттер осторожно проверил нет ли просветов в пологе его кровати и не сможет ли кто-нибудь увидеть, что за книжку он нашел себе для легкого чтения. Если это проверка Дамблдора, то и черт с ним, решил Гарри. Дали книгу на почитать, значит, можно и прочесть. Если он ожидал, что Поттер тут же прибежит к нему отдавать столь странную книгу, от которой так и веяло чем-то омерзительным, то давно должен был понять, что Гарри Поттер, кем бы там его директор не считал, образцовым ябедой не является и обо всех странностях преподавателям не докладывает.
Глава про крестражи не вызвала у Гарри ни нужного трепета, ни отвращения. Просто магия, со своими правилами. Нужна жертва, причем не для какого-нибудь кровавого ритуала, а для обычного убийства, нужно заклинание, нужен предмет, нужно пространство, ограничивающее магию. В общем, ничего сложного. Всю процедуру может провести один человек, решивший расколоть душу. До этого Гарри несколько иначе представлял как процесс создания, так и вообще всю эту… наитемнейшую магию. Сложнее что-ли, многогранней. Но как он понял, крестражи отнесли к наитемнейшей лишь потому, что нужна жертва, и применяют ее к «святому» — душе.
Гарри больше заинтересовала другая глава со странным названием «Захватничество». Эта магия была поистине интересной, такой, о которой говорил профессор Бэгшот и которую, наверняка, и использовали египтяне в своих странных пергаментах и прочих обезвреженных в свое время профессором вещах. Автор считал это менее темным волшебством, и Поттер в меру своего видения мира, был с ним не согласен. По всему выходило, чем более эгоистичен темный маг, тем он менее темный. Крестражи — темная магия по отношению к себе, казалось бы, в представлениях Гарри, шла где-то совсем недалеко от светлой. Разве что, необходимость убийства убирала ее и разряда разрешенного колдовства. Ну какая разница, что кто-то разделил собственную душу и хочет не умирать? Вполне естественное человеческое желание. Другое дело, если души врагов запирать в пергаменты — вот это страшно. Для врага, разумеется. У Гарри возникла было мысль, что это схоже с христианскими заповедями, где самым страшным грехом было самоубийство, и только потом убийство, но он не стал развивать эту идею дальше.
В душе мага и есть его магия. Захватничество может лишить человека как жизни, так и его магии, что волшебнику, совершающему захватничество угодно будет. Страшнее только раскол души врага твоего, на две ее части — сознательную и неосознанную. Тогда ты и без заклятий особенных сможешь заставить его врагом твоим перестать быть, лишив его воспоминаний собственных и воли собственной, да оставив ему лишь его силу магическую.
Глаза слипались, а в голове все путалось. Это волшебство было сложнее создания крестражей, для него требовалось присутствие минимум двух магов, также жертва, но при этом убить должен тот, кто потом же и станет пострадавшим от захватничества — именно его душу и захватывали в предмет. В голове снова крутился образ того пергамента, и мысли, что там было что-то иное, вряд ли все души, попавшие в пергамент, предварительно кого-то убивали. Там стимулом для того раскола души, который происходит, как понял Поттер, в сомнениях, в борьбе доброй или злой стороны души, была жажда наживы? Нужно отдать должное темным волшебникам, они признавали, что в каждом человеке есть добро и зло. Гарри же сам отказывал в наличие хоть капли добра многим людям.
Он разжал кулак, и Гелон тут же побежал прочь по коридору. Гарри смотрел ему вслед, стоя с огромной книгой в руках и ощущением полного бессилия и одиночества. Он не знал, это провокация со стороны директора, от которого он всегда мог ожидать чего угодно, или же Ева действительно старается в меру своих возможностей пойти против Дамблдора и помогает ему. И почему в его жизни стало так много Фоули?
— Крестражи, — прошептал Гарри, проведя пальцем по названию главы в книге.
От книги веяло замогильным холодом, как от домашнего питомца, скончавшегося, пока хозяева были в отпуске. Как будто что-то родное, близкое, и самое далекое. Как книга могла создавать такое впечатление, Поттер не понимал, но и отделаться от впечатления, что в руках его труп некогда чего-то близкого, родного, он тоже не мог.
Коль ты интересуешься волшебством столь черным, что готов применить его к себе, а не к недугу своему, то дам я тебе указания и предостерегу о последствиях…
Поттер осторожно проверил нет ли просветов в пологе его кровати и не сможет ли кто-нибудь увидеть, что за книжку он нашел себе для легкого чтения. Если это проверка Дамблдора, то и черт с ним, решил Гарри. Дали книгу на почитать, значит, можно и прочесть. Если он ожидал, что Поттер тут же прибежит к нему отдавать столь странную книгу, от которой так и веяло чем-то омерзительным, то давно должен был понять, что Гарри Поттер, кем бы там его директор не считал, образцовым ябедой не является и обо всех странностях преподавателям не докладывает.
Глава про крестражи не вызвала у Гарри ни нужного трепета, ни отвращения. Просто магия, со своими правилами. Нужна жертва, причем не для какого-нибудь кровавого ритуала, а для обычного убийства, нужно заклинание, нужен предмет, нужно пространство, ограничивающее магию. В общем, ничего сложного. Всю процедуру может провести один человек, решивший расколоть душу. До этого Гарри несколько иначе представлял как процесс создания, так и вообще всю эту… наитемнейшую магию. Сложнее что-ли, многогранней. Но как он понял, крестражи отнесли к наитемнейшей лишь потому, что нужна жертва, и применяют ее к «святому» — душе.
Гарри больше заинтересовала другая глава со странным названием «Захватничество». Эта магия была поистине интересной, такой, о которой говорил профессор Бэгшот и которую, наверняка, и использовали египтяне в своих странных пергаментах и прочих обезвреженных в свое время профессором вещах. Автор считал это менее темным волшебством, и Поттер в меру своего видения мира, был с ним не согласен. По всему выходило, чем более эгоистичен темный маг, тем он менее темный. Крестражи — темная магия по отношению к себе, казалось бы, в представлениях Гарри, шла где-то совсем недалеко от светлой. Разве что, необходимость убийства убирала ее и разряда разрешенного колдовства. Ну какая разница, что кто-то разделил собственную душу и хочет не умирать? Вполне естественное человеческое желание. Другое дело, если души врагов запирать в пергаменты — вот это страшно. Для врага, разумеется. У Гарри возникла было мысль, что это схоже с христианскими заповедями, где самым страшным грехом было самоубийство, и только потом убийство, но он не стал развивать эту идею дальше.
В душе мага и есть его магия. Захватничество может лишить человека как жизни, так и его магии, что волшебнику, совершающему захватничество угодно будет. Страшнее только раскол души врага твоего, на две ее части — сознательную и неосознанную. Тогда ты и без заклятий особенных сможешь заставить его врагом твоим перестать быть, лишив его воспоминаний собственных и воли собственной, да оставив ему лишь его силу магическую.
Глаза слипались, а в голове все путалось. Это волшебство было сложнее создания крестражей, для него требовалось присутствие минимум двух магов, также жертва, но при этом убить должен тот, кто потом же и станет пострадавшим от захватничества — именно его душу и захватывали в предмет. В голове снова крутился образ того пергамента, и мысли, что там было что-то иное, вряд ли все души, попавшие в пергамент, предварительно кого-то убивали. Там стимулом для того раскола души, который происходит, как понял Поттер, в сомнениях, в борьбе доброй или злой стороны души, была жажда наживы? Нужно отдать должное темным волшебникам, они признавали, что в каждом человеке есть добро и зло. Гарри же сам отказывал в наличие хоть капли добра многим людям.
Страница 14 из 24
