Неживая

ЧАСТЬ III. Реальность. Конец

— Встретимся где-нибудь в Лондоне на каникулах? — предложил Дерек. — У меня осталась Оборотка, можем пойти в бар.

— Почему бы и нет, — согласился Мэтт.

— Можно, если Дурсли не купили билеты куда-нибудь во Францию и не решили отметить Рождество там, — отозвался Гарри, читающий книгу о легилименции в поезде.

— Счастливый ты, — неожиданно сказал Дэрек, который не любил признавать свою слабость. — Твои родные часто путешествуют, в скольких странах ты был?

— Только в маггловской их части, это не так интересно.

— Но все же. Мои каждые каникулы — Лондон, и ничего больше.

— Неправда, ты был у меня в гостях в Бирмингеме!

У Поттера тряслись руки. Он написал Дурслям, что не приедет на каникулы. Он сказал Гермионе, что для победы над Волдемортом нужно уничтожить крестражи, и их несколько, ведь не мог же этот придурок оставить его всего один и именно в ту ночь, когда погиб? Этот придурок… Он сам и есть этот придурок. Но он хочет быть единственным! Он думал, каким бы был Гарри Поттер. Похожим на Джеймса? У него были бы верные гриффиндорские друзья. Один из которых бы предал его, но он хотя бы верил в дружбу. Или как Лили. Любил бы зелья и был… Каким? Он понятия не имел, что сказать о своей матери. Ее характер так и не сложился у него в голове. Но на всякий случай он мысленно просил у них прощение, хоть и вероятно, его родителями они не являлись. Кто есть родители души? Как она вообще появляется?

В чемодане плотно укутанной в мантию-невидимку лежала книга. «Тайны наитемнейшего искусства»…

— Скоро подъезжаем.

— Ага, жаль что каникулы небольшие, потом снова гребаная учеба, — причитал Симус.

— И СОВ в этом году… — напомнил Дин.

— Сдадите, мы же сдали, — усмехнулся Мэтт.

У Гарри болела голова. От бессонницы в последние дни, от чертежей и схем, от зелий, которые он варил по ночам, от всего.

— Теперь я могу говорить с тобой откровенно, Гарри. — Ева улыбалась.

— Я никогда тебя больше не увижу.

— Так нужно. Я слишком много знаю.

— Я тоже.

— Все будет хорошо, Гарри. Поверь мне, все теперь будет хорошо.

— Никак не могу понять, ты делала это все для меня? Для Антигоны, Гелона и Евадны? Для себя?

— Для всех! Представь себе, ты висишь портретом на стене. И видишь, как твой потомок растет. Какой он молодец. Какие успехи делает в учебе, какую ему прочат карьеру. А потом он все рушит, и не темная магия тому виной, далеко не она, что бы по этому поводу не говорил Дамблдор. Сам человек. Его слабости. То, что он не смог перебороть в себе. Старые обиды, которые уже не должны иметь значения… Ты почти живешь в своей раме и видишь, как многие поколения Фоули поступают на Рейвенкло. И от каждого новичка ты ждешь той смекалки и хитрости, которую когда-то проявляли их предки, новых изысканий в ментальной магии, а получаешь садистов и алкоголиков…

— Что ты сейчас чувствуешь, Ева?

— Гордость.

— За кого?

— За себя! Я — мертвая женщина, мерлинов портрет, переиграла его, этого Дамблдора. И я чувствую предвкушение и азарт.

— Жаль, что ты не увидишь его реакцию.

— Считай, что я решила эту проблему силой воображения.

— Я так поступаю со многими проблемами.

Гарри в последний раз оглянулся в пустом классе. Слишком маленький, чтобы проводить в нем уроки. Слишком большой, чтобы стать какой-нибудь подсобкой. В Хогвартсе много таких и каждый из классов создан не просто так, ведь наверняка Основатели думали над тем, что и как будет происходить в каждом помещении.

— Думаю, я смогу гордиться тобой. Будь собой и не бойся делать то, что хочешь делать. Чем бы это ни было. И не обижай Евадну, постарайся найти с ней общий язык, ей еще можно помочь. Найди портрет Гименея Фоули, но не рассказывай ему эту историю. Он должен быть в Хогвартсе и может помочь, хотя на первый взгляд может показаться несносным типом.

— Я постараюсь, Ева. Прощай. — Поттер, не дав себе время подумать, выпустил из палочки огонь, выжигающий портрет, но не такой сильный как Адское пламя, чтобы ничто не могло засечь здесь волшебства и сообщить директору раньше времени. Он сам придет к Еве, когда будет уже поздно.

В это же время Антигона сжигала еще один портрет Евридики Гонт, в девичестве Евридики Фоули, умершей еще в восемнадцатом веке женщины, которая не хотела просто наблюдать за происходящим.

В горле стоял ком. Он быстро проморгался, повторив про себя несколько раз, что он сжег всего лишь чертов портрет. Он считал Еву очень сильной женщиной. Посмертие — сложная штука. Она дает иллюзию жизни, с которой расстаться сложнее, чем с самой жизнью. Так когда-то говорил ему Почти Безголовый Ник. У Евы хватило на это сил, она пожертвовала своим послесмертием, каким бы оно ни было.

— Она всего лишь портрет, просто портрет, — шептал Гарри, чтобы успокоиться.

— Эй, Поттер, ты уснул что-ли?

— Кажется, да… — Гарри разлепил глаза.

Он задремал. И ему приснился самый гнусный сон, который только можно придумать — воспоминание.

— Останавливаемся, — радостно верещал Дин. — Давай, бери свои манатки и на выход.

— Да, сейчас.