Никаких кошмаров

Создание не пыталось вступить в диалог. Осознавая, что соль — лишь начало страшной процедуры, туловище отчаянно пыталось добраться по стене к вентиляции. Окончательно отказавшись от контроля над телом — голова вытянулась, будто пластилиновая и теперь свисала за спину, кожа сместилась и теперь глазницы были пусты — «бедная родственница» целиком сосредоточилась на том, чтобы добраться до спасительного отверстия.

— И зачем ты влезла к этой глупой девчонке? Нашла бы себе какую-нибудь одинокую бабку, да перемывала бы ей кости. Нет, тебе подавай подростковых истерик и попытки суицида. Пожадничала, да? Родителей обоих сожрала. Куда дела трупы? Вижу, что не съела, тела где? Хотя, какая мне разница, это уж пусть уборщики разбираются, да? А у нас осталось еще одно дельце. Ты, конечно, допустила, глупейшую ошибку, но я невероятно тебе за нее благодарен. Это будет великолепным завершением отпуска.

Тетушка, вернее, то, что от нее оставалось — черный остов без головы, с которого клоками свисала кожа уже почти дотянулась до решетчатого отверстия в потолке, когда крепкие белые зубы сомкнулись на тощей спине. Вольфсгрифф начал вгрызаться и трепать тварь, словно медведь, вытягивая, выгрызая кусок. Когда ошметок серой, дрожащей плоти остался в зубах координатора, клиппот, издав мерзкий, душераздирающий визг исчез в вентиляции, пробив собой решетку. На полу лопнувшей надувной куклой оседала кожа старухи. С края кровати медленно сползала нижняя часть туши. Вонь стояла невыносимая, но Вальтер сосредоточенно, закрыв глаза, пережевывал доставшийся ему кусок. Слабые, недооформишиеся, безымянные avysso с трудом цеплялись за нашу реальность. Им нужно было держаться каждым своим когтем, каждой клеткой своего полуреального тела, регулярно питаться, обзавестись именем. И если нарушить целостность такого создания — оно уходит, лопается как мыльный пузырь, став недостаточно реальным для нашего мира. Разумеется, не так легко нарушить целостность этих тварей — для того и существует ΆΒΥ-16, позволяющая на время стать уже их ночным кошмаром. Теперь, главное — не дать себе стошнить.

Из-за того, что Тельме не было восемнадцати, пришлось связываться с английским посольством, чтобы разрешить ей вылет. Также пришлось немало покозырять корочкой и даже позвонить Мюллеру, чтобы уладить вопрос с телами родителей. В конце-концов, в зале ожидания аэропорта Хургады они распрощались. Вальтер был холоден и бесстрастен, как всегда — конец отпуска настраивал его на рабочий лад, Тельма не могла прекратить рыдать. Все же, проводив ее до зоны паспортного контроля и, убедившись, что никто не видит, он сильно сжал ее ягодицу, сунув в задний карман джинс визитку без имени, с одним лишь номером, и сказал на прощание — «Лучше не звони».

Рейс уже дважды перенесли и Вальтер мучался от ужасной тошноты. Он перепробовал все таблетки, что брал с собой, поэкспериментировал с теми, что нашел в аптеке аэропорта, выкурил добрые две пачки в «комнате для курения», в которой отсутствовала одна из двух двойных дверей, не употреблял жидкости с самого утра, но все было напрасно. Плоть клиппота выворачивала желудок, шевелилась, отравляла день. Когда закатное солнце вперилось Вольфсгриффу прямо в глаз через панорамные окна аэропорта, он не выдержал, и еле успел добежать до туалета.

Черно-серые, все еще шевелящиеся кусочки насмешливо плавали в смеси воды и желудочного сока в унитазе. Проклятие! Без перманентного обезвоживания сыворотка бесполезна — сколько раз он уже убеждался в этой истине, и вот, снова, как глупый стажер выблевал кусок твари, так и не успев его переварить. Воровато оглянувшись, Вальтер выпрямился и нажал на кнопку смыва. Мерзкие ошметки под веселый шум воды устремились куда-то в глубины Хургадской канализации. Что же, отпуск закончился. А остальное — уже не его компетенция.