Нить Гермионы

Знаешь, что мне нравилось больше всего в то время?

(Сейчас твои брови должны взлететь вверх, и ты закатишь глаза, мол, что вообще могло нравиться тогда)))

Но мне нравилось.

Нравилось все решать самому. Нравилось принимать решения и брать на себя ответственность за них. По крайней мере, за основную их часть. Из всех, кто был тогда в Ордене, ни один не мог себе представить, насколько это упоительно — распоряжаться собственной жизнью после стольких лет зависимости от чужого мнения. Я купался в этом чувстве, словно Адонис в купальне Афродиты, не ведая, что моё удовольствие призрачно настолько, насколько скор и яростен вепрь судьбы. …

Но я не буду сейчас о грустном, потому что есть еще несколько вещей, о которых я бы хотел тебе рассказать.

(У тебя сегодня очень холодные руки, ты знаешь?)

Мне нравилось то, какой спокойной была мама после того, как мы попали к вам в штаб. Она молчала и практически все время сидела в вашей с ней комнате, но умиротворение, скользившее время от времени в её взгляде, говорило мне больше, чем я смел ожидать. Я, кстати, помню данное тобой обещание за ней присматривать, так что ты не отвертишься.

А еще во мне адским пламенем полыхала гордость за абсолютно дурацкий и по-гриффиндорски необдуманный план. И за то, что его автором был я.

Предупреждая твои невысказанные претензии и недовольство, отвечаю: да, я планировал там умереть.

(Вот теперь брови сдвинутся к переносице, и лоб пересечет вертикальная морщинка.)

Ради Мерлина, неужели ты думала, что мы оба там выживем? Это же была чертова мясорубка, пятый круг ада, Варфоломеевская ночь, если хочешь. Видишь, я тоже кое-что знаю из вашей истории. И да, милейшая, ты не должна была фигурировать в этом мракобесии изначально. То, что ты во все это ввязалась, исключительно твоя вина.

(Ну и Поттера с Уизелом, потому что не удержали, хоть я и советовал Инкарцеро.)

— Какого?

— Не начинай, — ты вышла из камина в том самом зале и бесцеремонно уселась в стоящее напротив кресло. — И так тошно. Прорваться через твой блок было труднее, чем я думала.

— Грейнджер! — я не то чтобы ошарашен, я в бешенстве. — Грейнджер, соплохвост тебя дери, какого хрена?!

— Успокойся. Я решила, что одному тебе не справиться.

(Ты говоришь об этом так, словно не на верную смерть подписалась, а пришла помочь мне с арифмантикой. Или нумерологией. Или рунами. У тебя всегда было лучше с рунами.)

— Ты идиотка?! — родители безуспешно старались привить мне хорошие манеры, каюсь. Но я не собирался «справляться». В моем безупречно-не-слизеринском-плане не было пункта «выстоять». Было только «заманить», «запереть» и«уничтожить», в чем мэнор мне бы поспособствовал после завершения ритуала.

— Считаешь? — вздернула бровь, посмотрела с прищуром.

Конечно, ты не поверила ни единому моему слову про «поместье не даст в обиду хозяина» и«в доме больше потайных ходов, чем комнат, так что Пожиратели скорее сдохнут, чем меня найдут». Ты всегда была очень проницательна. И недальновидна.

Я думаю, что сейчас ты очень хочешь мне возразить — как это я посмел назвать тебя недальновидной, ты же все планируешь и просчитываешь наперед со всеми возможными (и не очень) рисками. Но тогда, тайком увязавшись за мной в ловушку, ты не думала о том, как из неё потом выбираться. Ты просто шагнула в камин, как Поттер шагнул в Запретный лес, как Лонгботтом шагнул вперед со своей пламенной речью на руинах Хогвартса, как…

Да, Мерлин, Грейнджер! Ты — идиотка, мой вопрос был риторическим.

Каждый вечер, что мы проводили в мэноре, ожидая прихода Пожирателей, казался последним.

И это мне тоже нравилось.

Ощущение покалывания в пальцах, ток, пробегающий вдоль позвоночника, озноб, пробирающий до костей, что возникали от каждого мало-мальски слышимого шороха; то, как мы вздрагивали всем телом от боя часов в малой гостиной, как предвкушение скорого боя струилось по нашим венам. Венам опального Пожирателя Смерти и грязнокровной подружки Поттера, члена Ордена Феникса.

Ещё в детстве, когда авторитет моего отца был непогрешим, я считал, что у вас кровь грязная — в физическом плане. Что она, например, мутная. Или воняет. Или кто его знает, что с ней не так. А в итоге — тухлятиной несло только от моих снобистских застоявшихся предубеждений. Потому что в самом конце значимым оказалось только то, что было «за».

За фаянсовой кожей и тонким слоем жира, за волокнами тренированных мышц и керамикой легких костей, за паутиной сосудов и сеткой нервных окончаний. За всем, что мы привыкли оценивать прежде остального. Прежде самого главного. Того, что, по словам твоих обожаемых магглов, весит двадцать один грамм.

(Иногда, Грейнджер, мне казалось, что в тебе души раза в три больше. Иногда мне казалось, что ты и есть одна сплошная душа.)