Нить Гермионы

— Чего ты боишься? — мой вопрос разрезает нависшую над нами тишину, словно нож обивку старого дивана — внезапно, с треском и хрустом. Ты дергаешься и прячешь трясущиеся руки в карман тол-с-тов-ки. Какое-то абсолютно маггловское тряпье, мешком на тебе висевшее. Я как-то спросил, почему толстовка, если ты тощая, словно инфернал. «Толстовка» от слова«толстый», ха-ха. Моя шутка тогда не показалась тебе смешной.

— Гре-е-ейнджер, — я стал редко растягивать слова, но иногда возвращаюсь к этой привычке, чтобы тебя позлить, — ну же, ответь. Чего боится наша храбрая гриффиндорка?

— Иди к черту, Малфой, — ты не отрываешь глаз от камина, игнорируя мой вопрошающий взгляд.

— Не могу понять, почему у тебя дрожат только руки, — говорю это тем самым «светским» тоном, которым моя мать вгоняла в краску отъявленных сплетниц высшего общества. — Это какой-нибудь посттравматический синдром?

(Мерлин, Грейнджер, если бы я только знал.)

— Иди к черту, Малфой. Просто иди к черту.

Посттравматический синдром? Ха-ха. Весь тот период был одной сплошной бесконечной травмой. И никакого «пост-не предвиделось. Для меня уж точно.»

Пока мы куковали в мэноре, отрезанные от всего мира (родовая защита, проведенный ритуал только на «вход» в поместье, мой запрет на появление здесь подкрепления, который ты нарушила), за его стенами бесновались и сходили с ума твои недалекие дружки и Орден в целом.

(Почему они до сих пор не оторвали мне голову, Грейнджер?)

К нам поступало по пять писем в сутки, все либо от Поттера, либо от младшей Уизлетты. Каждый раз, получая очередное послание, ты закрывалась в кабинете моего отца и не выходила оттуда до самого вечера. Я, грешным делом, думал, что ты опустошаешь его бездонный бар с волшебным алкоголем. Но вечерами, когда твои тихие шаги удалялись в сторону спальни, а я пробирался в кабинет и осматривал его на предмет разбитой мебели, изодранных картин, выпитого спиртного, ничего ровным счетом не менялось. Комната была цела и невредима, стройный ряд бутылок не утратил ни одного своего собрата, а портрет моего отца все так же пустовал.

(Как-нибудь я снова отведу тебя в этот кабинет, и мы разопьем там весь алкоголь, до которого только доберемся, Грейнджер. Я тебе обещаю.)

— Ну же, милейшая, колись.

— Колись? — ты картинно приподнимаешь бровь и в притворном изумлении округляешь глаза (я ненавижу, когда ты так делаешь, притворство тебе не идет). — Драко Малфой знает такие слова? Более того, не брезгует употреблять их в речи?

— С кем поведешься, знаешь ли, — пожимаю плечами, намекая на то, что успел нахвататься от орденцев словечек и похуже. — Не уходи от темы. Зачем ты тайком добавила свою кровь в заклинание, для чего тебе быть здесь? И как твои дружки тебя отпустили? Не поверю, что…

— Они не отпускали, — как-то слишком обреченно. И ты вся какая-то слишком обреченная: ссутулившиеся плечи, взгляд исподлобья, нервно закушенная губа. Я даже в дни рейдов не видел тебя такой подавленной.

— Тогда какого…

— Ты повторяешься, Малфой.

— Грейнджер, я буду повторяться до тех пор, пока не пойму, какого драккла ты здесь забыла.

— Я уже говорила, потому что ты один не выстоишь.

— И ты решила, что твое присутствие мне поможет?

— Ну, толку от меня здесь явно будет больше, — встаешь со стула, так и не закончив завтрак.

— Я не могу отправить тебя назад, — я, правда, не могу! — Если ты решишь выйти отсюда, то умрешь (или впадешь в пожизненную кому, если замку нужна будет магическая сила). Мэнор принял мою клятву, а ты, без моего ведома, добавила в зелье свою кровь. И теперь мы оба здесь застряли.

— Я знала, на что шла. И никуда не собираюсь, — твои губы сжимаются в тонкую линию, в глазах появляется ожесточенное выражение, синяки под ними кажутся еще темнее. У тебя нездоровый вид, мэнор и тебя мучает, требуя свежей крови. Интересно, у тебя проблемы только со сном?

(Потому что у меня нет, Грейнджер, далеко не только с ним.)

— Даже если соберешься, уже не сможешь уйти.

Ты резко поворачиваешься, заставляя меня дернуться и отвести взгляд.

— Нам нужен план. Когда они придут за тобой, мы должны дать им достойный отпор.

В тишине твоих удаляющихся шагов, мне кажется, будто я слышу, как ты ожесточенно бормочешь: «Даже если это будет последний бой в моей жизни».

Я бы очень хотел быть тогда меньшим засранцем, Грейнджер.

Дай мне кто-нибудь маховик, я бы вернулся в начало всего этого зарождающегося безумия и пресек его на корню. Я бы говорил тебе «спасибо» за всегда горячий чай. И за плед, который каждое утро оказывался на мне, уснувшем в кресле, хотя я его не призывал. И за терпение, с которым ты выносила мои придирки и колкости. Я бы плюнул на все и снял защиту (не знаю как, но я бы поселился в библиотеке и носа не показывал бы, пока не нашел решение) и выгнал тебя взашей.

Но маховика у меня нет, и никто уже не изменит того, что произошло.