Но что-то изменилось

Вышеупомянутая осень одновременно придала этим действиям уникальную атмосферу и, в то же время, омрачила мой дух туманными переменами, грядущими переменами, что одним своим существованием вселяли в меня мерзкое ощущение клокочущего страха. Осень была той самой эпохой с которой у меня сложились самые глубокие отношения. Эта великая и кошмарная эпоха, что веками будоражила умы поэтов и писателей по всему миру терзала и лечила, отравляла и обновляла, убивала и возрождала меня каждый раз своего наступления. Я ненавижу и люблю её одновременно, я желаю узреть каждую новую осень и в то же время смертельно боюсь этого. Я знаю что это неправильно и странно, но я не могу говорить об этом иначе. Как можно говорить иначе о эпохе что годами вдохновляла и загоняла в глубины отчаяния? Как можно умолчать о чём-то столь значимом и для меня и для этой истории? Именно в это проклятое и благословленное время мир мучительно умирает, чтобы возродиться вновь во всем своем великолепии, именно в это ужасное и прекрасное время старая плоть мироздания спадает чтобы родилась новая, прекрасная и великолепная. Трава и листья на деревьях и кустарниках окрашиваются в самые невообразимые сочетания желтого, красного и золотого только чтобы грациозно опасть вниз и сгнить. Их насыщенные, предсмертные оттенки звучат как финальное «прощай» от целой умирающей эпохи. И я внимаю их прощаниям ибо осень для меня это сигнал, сигнал подвести итоги той жизни, которую я успел прожить.

И вот, я шёл по продолговатым улицам, смотря на десятки разнообразных, расположенных без всякого смысла зданий, которые словно давили на мой мозг, наполняя меня чувством собственной незначительности. Растущие по крайям проезжих частей деревья уже сбросили свою листву, остатки которой перемешиваясь с дождём и грязью превращались в неестественные массы чего-то аморфного. Дождь шёл уже около 3 дней подряд, и я научился не обращать внимания на вездесущую сырость что покрывало мир плёнкой неясной мерзости. Я поднял свой взор и узрел серое, покрытое бесконечными облаками небо, что громоздилось поверх всего этого ослеплённым венцом творения, наполняя мою душу неясным страхом. Я словно всем телом чувствовал что что-то изменится, что-то поменяется раз и навсегда.

В тот момент я проходил мимо одного из десяток двухэтажных домов сталинского типа, что по одному богу ясной причине все еще сохранились относительно целостными. Жителей этого дома уже предлагали переселить, но пенсионеры с непонятным мне упорством вцеплялись в свои насиженные «гнезда». Мой взгляд неторопливо оглядывал осквернённый граффити остов сия строения, внимая каждому изменению, каждому куску отпавшего кирпича, каждой трещине не окне, каждой ране что нанесли телу этого дома люди, пока мой взор не привлёкло шевеление в мокрых кустах. Я, движимый лишь интересом, сделал шаг вперёд, желая посмотреть на того, кто вызвал дрожь в усеявших это место кустарниках. Когда я правой рукой отодвинул закрывающий обзор куст то увидел… . собаку.