Я приехал в Эллстон-Бич не только для того, чтобы насладиться солнцем и океаном, но, прежде всего, с целью восстановления утомленного разума. Я никого не знал в этом маленьком городке, процветавшем благодаря летним отдыхающим, а большую часть года представляющем собой лишь скопление домов с пустыми окнами. Так что, казалось, нет никакой вероятности того, что меня что-то потревожит. Это радовало меня, поскольку я не испытывал ни малейшего желания видеть что-либо, кроме плещущихся волн и пляжа, расстилающегося перед моим временным обиталищем.
40 мин, 12 сек 12676
Когда я шел по пляжу, там никого не было, и, естественно, я не ожидал увидеть каких-либо пловцов этой ночью. Однако когда я снова посмотрел в окно, там что-то было — вероятно, какие-то фигуры, чьи очертания едва угадывались в сумерках дождливого вечера. Я насчитал три объекта, двигающихся в какой-то непонятной манере, и еще один на бушующей поверхности моря вблизи от дома — это точно не мог быть человек, но скорее раскачивающееся на волнах бревно. Я ничуть не боялся — лишь задавался вопросом, с какой целью эти смельчаки оставались в воде в такой шторм. Затем я подумал, что, возможно, как и меня, дождь застал их врасплох, и они не смогли противостоять ярости моря. Спустя мгновение, побуждаемый чувством долга цивилизованного человека, которое пересилило мое желание остаться одному, я вышел на улицу и, стоя на маленьком крыльце (что стоило мне нового промокания, поскольку дождь немедленно обрушился на меня с неукротимым напором), принялся жестами подзывать людей. Но либо они не видели меня, либо не понимали, но никакого ответного сигнала я не уловил. В вечерней темноте они оставались на месте, то ли в удивлении, то ли ожидая от меня какого-то другого действия. В их позе ощущалось что-то вроде скрытого смущения — не знаю, выражало ли оно чтонибудь или нет; мне казалось, что такое же выражение было у дома в момент унылого восхода. Внезапно они направились ко мне, и у меня возникло мрачное предчувствие относительно той неподвижной фигуры, что предпочла остаться дождливой ночью на пляже, покинутом всеми людьми. Я закрыл дверь с нарастающим неприятным волнением, к которому примешивался плохо скрываемый страх — панический страх, проистекающий из теней моего сознания.
Спустя мгновение, когда я подошел к окну, мне показалось, что снаружи нет ничего, кроме зловещей ночи. Чрезвычайно заинтригованный и еще более напуганный — подобно тому, кто не видит ничего тревожного, но ощущает, что может столкнуться с чем-то ужасным на темной улице, которую ему предстоит пересечь — я уверил себя, что на самом деле никого не видел, и сгустившаяся тьма помогла мне в этом самообмане.
Аура изолированности этого места с наступлением ночи возросла, хотя я знал, что где-то на севере, на побережье в дождливой темноте стоит сотня домой. Их улицы освещены желтым светом глянцевых окон, которые похожи на глаза гоблинов, отражающихся на маслянистой поверхности лесных прудов.
Поскольку я не видел их и не мог попасть туда в эту ужасную погоду (не имея ни машины, ни иного средства покинуть этот приземистый домик, кроме как отправиться пешком в полной подозрительных фигур темноте), я внезапно осознал, что нахожусь здесь в полном одиночестве — лишь где-то в дымке едва угадывались очертания мрачного моря. И голос моря стал подобен хриплому стону, словно у того раненого, что колеблется перед тем, как попытаться встать.
Сопротивляясь господствующему мраку с помощью грязной лампы — тьма наползала на окна дома и неуклонно надвигалась на меня из углов, словно какой-то очень упорный зверь — я приготовил пищу, поскольку не имел ни малейшего представления о том, как доберусь до деревни. Казалось, что прошло неимоверное количество часов, хотя на самом деле не было и девяти, когда я лег в постель. Темнота наступила рано и украдкой; во всех отношениях — в каждой сцене, в каждом действии — оставшийся период моего пребывания здесь представлялся мне очень долгим. В ночи что-то таилось — вечно неопределенное, но возбуждающее во мне какое-то скрытое ощущение, так что я был подобен зверю, ожидающему незаметно приближающегося врага.
Непрерывно дул ветер, и дождевые потоки бесконечно обрушивались на тонкие стены, защищающие меня. Затем наступило затишье, во время которого я услышал шум моря, унылое завывание ветра и звук сталкивающихся друг с другом огромных бесформенных волн, выбрасывающих на берег соленые брызги. В монотонном ритме неустанных элементов природы я нашел какую-то летаргическую ноту — звук, который привлек мое внимание своей дремлющей серостью и бесцветностью, подобно ночи. Море продолжало свой безумный монолог, и ветер выл ему в такт; но этот рокот был огорожен стенами бессознательного, и с течением времени ночной океан был изгнан из моего спящего разума.
Спустя мгновение, когда я подошел к окну, мне показалось, что снаружи нет ничего, кроме зловещей ночи. Чрезвычайно заинтригованный и еще более напуганный — подобно тому, кто не видит ничего тревожного, но ощущает, что может столкнуться с чем-то ужасным на темной улице, которую ему предстоит пересечь — я уверил себя, что на самом деле никого не видел, и сгустившаяся тьма помогла мне в этом самообмане.
Аура изолированности этого места с наступлением ночи возросла, хотя я знал, что где-то на севере, на побережье в дождливой темноте стоит сотня домой. Их улицы освещены желтым светом глянцевых окон, которые похожи на глаза гоблинов, отражающихся на маслянистой поверхности лесных прудов.
Поскольку я не видел их и не мог попасть туда в эту ужасную погоду (не имея ни машины, ни иного средства покинуть этот приземистый домик, кроме как отправиться пешком в полной подозрительных фигур темноте), я внезапно осознал, что нахожусь здесь в полном одиночестве — лишь где-то в дымке едва угадывались очертания мрачного моря. И голос моря стал подобен хриплому стону, словно у того раненого, что колеблется перед тем, как попытаться встать.
Сопротивляясь господствующему мраку с помощью грязной лампы — тьма наползала на окна дома и неуклонно надвигалась на меня из углов, словно какой-то очень упорный зверь — я приготовил пищу, поскольку не имел ни малейшего представления о том, как доберусь до деревни. Казалось, что прошло неимоверное количество часов, хотя на самом деле не было и девяти, когда я лег в постель. Темнота наступила рано и украдкой; во всех отношениях — в каждой сцене, в каждом действии — оставшийся период моего пребывания здесь представлялся мне очень долгим. В ночи что-то таилось — вечно неопределенное, но возбуждающее во мне какое-то скрытое ощущение, так что я был подобен зверю, ожидающему незаметно приближающегося врага.
Непрерывно дул ветер, и дождевые потоки бесконечно обрушивались на тонкие стены, защищающие меня. Затем наступило затишье, во время которого я услышал шум моря, унылое завывание ветра и звук сталкивающихся друг с другом огромных бесформенных волн, выбрасывающих на берег соленые брызги. В монотонном ритме неустанных элементов природы я нашел какую-то летаргическую ноту — звук, который привлек мое внимание своей дремлющей серостью и бесцветностью, подобно ночи. Море продолжало свой безумный монолог, и ветер выл ему в такт; но этот рокот был огорожен стенами бессознательного, и с течением времени ночной океан был изгнан из моего спящего разума.
Страница 7 из 12
