Это моя история, произошедшая лично со мной. В ней ничего не приукрашено — выложено все, как было. И, между прочим, я не верю в столь популярные страшилки о «Палочнике», «Слендермене» и тому подобным. А уж тем более никогда не слышала о них в тот далекий 2004 год.
Добавить в моё избранное
11 мин, 33 сек 3441
Он не проверил до этого момента, закрыто ли окно, но может догадаться сделать это в любую минуту. В полусогнутом положении я посеменила к дальней стенке, где располагались два широких окна, и прислонилась к стенке между ними. В правой руке я сжимала табуреточку, в левой — большой кухонный нож. Мой вид, должно быть, был по-своему комичен, когда я пресекала комнату. Представив эту картину со стороны, я нервно засмеялась.
— Ты что? Тише! С ума сошла, что ли? — возмущенно зашипела подруга, но страх в ее голосе тоже пропал. Мы обе перестали бояться! Когда переживаешь страх довольно продолжительное время — а в нашем случае прошло минут пятнадцать, — в один момент просто перестаешь бояться, и на смену ему приходит другое чувство. Это может быть гнев, раздражение, смех, апатия — все, что угодно. Все, кроме страха.
Похожее произошло со мной и с моей подругой. Я сидела рядом с окном, ожидая момента проникновения, чтобы жахнуть его несчастной детской табуреточкой, а моя подруга расположилась на полу напротив меня и продолжала смотреть на человека, расхаживающего за окном в ее собственном дворе. Он продолжал ходить около окна, залезал на лестницу, трепал почти оторванный угол клеенки, но все его действия сводили к одному: он заглядывал в окно, словно что-то ища, пытаясь разглядеть то, что, видимо, никак ему не удавалось увидеть. И он с механической упорностью, как заводная кукла, повторял свои нехитрые действия снова и снова.
Не знаю, сколько времени мы просидели в таком положении — может, тридцать минут, может, час, иногда перекидываясь короткими фразами. Но за это время ничего не изменилось. Он так и не попытался открыть окно, но продолжал заглядывать в него. Пару раз он исчезал за углом дома, но возвращался. При этом, как позже я отметила, он не издавал ни единого звука, не разговаривал (предположение о том, что он может быть не один, мы вскоре отмели), не пыхтел, не сопел — ничего! Что-то было жуткое в этой тишине. Даже скрипа снега мы не слышали, словно он парил над землей в нескольких сантиметрах. Зина сделала предположение, что он под кайфом, чем и объяснялось его престранное поведение. И тогда мое терпение лопнуло. Я решила посмотреть на этого урода, взглянуть ему в лицо. Повернувшись, я прижалась лицом в стекло именно в тот угол, где клеенка была выдернута этим обдолбышем, и от ужаса отпрыгнула назад на целый метр: в тот момент лицом к лицу я столкнулась с ним. Нас разделяли лишь два хрупких стекла, и я была рада, что он их так и не разбил, потому что увиденное полностью отвергло наши предположения.
Это был не грабитель, не наркоман. Это вообще мало походило на человека. У этого существа абсолютно не было лица! На овальном шаре, обтянутом кожей, не было ни глаз, ни носа, ни рта, ни какой-либо растительности на лице. Причем одет был он в обычную дешевую искусственную дубленку — подобные были у каждого второго в этом городе, а на голове у него была вязаная шапка. Все это я сумела разглядеть в мягком желтом свете уличного фонаря, и увиденное повергло меня в настоящий ужас, быстро сменившийся ступором. Я так и осталась сидеть на полу и смотреть в окно на то существо, которое, в свою очередь, продолжило свои странные, одному ему понятные действия.
— Катя! Что? Что случилось! — вскрикнула Зина, но осталась сидеть на месте.
— Зинка, ползи в комнату, — онемевшими губами произнесла я.
— Немедленно беги и молись.
Та, не произнося и слова, поползла за дверь. Я, не вставая с колен, поползла за ней. Мы вжались в стену у двери и обе молчали. Зинка не спрашивала меня ни о чем, видимо, я ее сильно напугала, и она не хотела знать причину моего поведения. Мне же было уже безразлично, разобьет он стекло или нет. Я понимала, что табуреткой его не остановить. Да и не было сейчас ее у меня, как и ножа — я выронила их перед тем, как отпрыгнуть. Оставалось надеяться на приближающийся рассвет, до которого оставалось всего ничего. Почему-то я была уверена, что с рассветом он уйдет. А еще я была уверена, что искал он не меня. Увидь он Зинку, реакция наверняка была бы совсем другой. Не знаю, откуда я это знала, но от этого мне было как-то легче в ожидании спасительного света.
Так мы и заснули. Окно он не разбил, в дом не забрался, а просто исчез так же беззвучно, как и появился. Разбудила нас Зинина мама, вернувшаяся с работы. Мы рассказали ей о происшествии, на что она удивленно посмотрела на нас:
— Я никаких следов не видела. Может, вам показалось?
И действительно, при обследовании того места мы не нашли ни одного следа на снегу — он был ровным и гладким. Только лестница и две сплетенные петли на бельевой проволоке доказывали, что привидеться это нам не могло.
Позже, спустя неделю или две, Зина рассказывала, что оно снова приходило поздним вечером. Были выходные, и ее родители были дома. Отец вышел прогнать его, но никого не обнаружил. Позже я уехала в другой город, и связь мы с подругой потеряли.
— Ты что? Тише! С ума сошла, что ли? — возмущенно зашипела подруга, но страх в ее голосе тоже пропал. Мы обе перестали бояться! Когда переживаешь страх довольно продолжительное время — а в нашем случае прошло минут пятнадцать, — в один момент просто перестаешь бояться, и на смену ему приходит другое чувство. Это может быть гнев, раздражение, смех, апатия — все, что угодно. Все, кроме страха.
Похожее произошло со мной и с моей подругой. Я сидела рядом с окном, ожидая момента проникновения, чтобы жахнуть его несчастной детской табуреточкой, а моя подруга расположилась на полу напротив меня и продолжала смотреть на человека, расхаживающего за окном в ее собственном дворе. Он продолжал ходить около окна, залезал на лестницу, трепал почти оторванный угол клеенки, но все его действия сводили к одному: он заглядывал в окно, словно что-то ища, пытаясь разглядеть то, что, видимо, никак ему не удавалось увидеть. И он с механической упорностью, как заводная кукла, повторял свои нехитрые действия снова и снова.
Не знаю, сколько времени мы просидели в таком положении — может, тридцать минут, может, час, иногда перекидываясь короткими фразами. Но за это время ничего не изменилось. Он так и не попытался открыть окно, но продолжал заглядывать в него. Пару раз он исчезал за углом дома, но возвращался. При этом, как позже я отметила, он не издавал ни единого звука, не разговаривал (предположение о том, что он может быть не один, мы вскоре отмели), не пыхтел, не сопел — ничего! Что-то было жуткое в этой тишине. Даже скрипа снега мы не слышали, словно он парил над землей в нескольких сантиметрах. Зина сделала предположение, что он под кайфом, чем и объяснялось его престранное поведение. И тогда мое терпение лопнуло. Я решила посмотреть на этого урода, взглянуть ему в лицо. Повернувшись, я прижалась лицом в стекло именно в тот угол, где клеенка была выдернута этим обдолбышем, и от ужаса отпрыгнула назад на целый метр: в тот момент лицом к лицу я столкнулась с ним. Нас разделяли лишь два хрупких стекла, и я была рада, что он их так и не разбил, потому что увиденное полностью отвергло наши предположения.
Это был не грабитель, не наркоман. Это вообще мало походило на человека. У этого существа абсолютно не было лица! На овальном шаре, обтянутом кожей, не было ни глаз, ни носа, ни рта, ни какой-либо растительности на лице. Причем одет был он в обычную дешевую искусственную дубленку — подобные были у каждого второго в этом городе, а на голове у него была вязаная шапка. Все это я сумела разглядеть в мягком желтом свете уличного фонаря, и увиденное повергло меня в настоящий ужас, быстро сменившийся ступором. Я так и осталась сидеть на полу и смотреть в окно на то существо, которое, в свою очередь, продолжило свои странные, одному ему понятные действия.
— Катя! Что? Что случилось! — вскрикнула Зина, но осталась сидеть на месте.
— Зинка, ползи в комнату, — онемевшими губами произнесла я.
— Немедленно беги и молись.
Та, не произнося и слова, поползла за дверь. Я, не вставая с колен, поползла за ней. Мы вжались в стену у двери и обе молчали. Зинка не спрашивала меня ни о чем, видимо, я ее сильно напугала, и она не хотела знать причину моего поведения. Мне же было уже безразлично, разобьет он стекло или нет. Я понимала, что табуреткой его не остановить. Да и не было сейчас ее у меня, как и ножа — я выронила их перед тем, как отпрыгнуть. Оставалось надеяться на приближающийся рассвет, до которого оставалось всего ничего. Почему-то я была уверена, что с рассветом он уйдет. А еще я была уверена, что искал он не меня. Увидь он Зинку, реакция наверняка была бы совсем другой. Не знаю, откуда я это знала, но от этого мне было как-то легче в ожидании спасительного света.
Так мы и заснули. Окно он не разбил, в дом не забрался, а просто исчез так же беззвучно, как и появился. Разбудила нас Зинина мама, вернувшаяся с работы. Мы рассказали ей о происшествии, на что она удивленно посмотрела на нас:
— Я никаких следов не видела. Может, вам показалось?
И действительно, при обследовании того места мы не нашли ни одного следа на снегу — он был ровным и гладким. Только лестница и две сплетенные петли на бельевой проволоке доказывали, что привидеться это нам не могло.
Позже, спустя неделю или две, Зина рассказывала, что оно снова приходило поздним вечером. Были выходные, и ее родители были дома. Отец вышел прогнать его, но никого не обнаружил. Позже я уехала в другой город, и связь мы с подругой потеряли.
Страница 3 из 4
