Я старый и дряхлый человек. Через месяц мне исполнится 89 лет. Если, конечно, доживу. Нет, меня добьют не болячки, не три осколка от фашистских снарядов, застрявших в моём теле, которые не дают о себе забыть, нет, меня угробят соседи. Особенно эта Люська, ранняя шлюшка, та ещё оторва.
8 мин, 33 сек 215
Вот на моих глазах прошла жизнь трёх поколений этого непутёвого семейства. Бабка Люскина, Лидия, ещё в шестидесятые приехала в Ленинград. Деваха ещё в школе показала свою слабость на передок, в результате скоренько залетела. Спохватилась поздно — пришлось рожать. Родители указали на порог: опозорила! хотела взрослой жизни, пожалуйста, а мы посмотрим, как это у тебя получится. Собрала юная мамаша манатки и подалась в Ленинград. Здесь устроилась в отделение связи почтальоном, получила комнату, и зажила взрослой жизнью. Что это была за жизнь: ежедневные пьянки, мужиков меняла, как перчатки. Я лично раз десять вызывал участкового. Придёт, побеседует, и… ничего. Меня информировал: сделал предупреждение. Не знаю, как он беседовал, только ничего не менялось. Девчушка Вероника, по сути, росла беспризорной. Результат не замедлил сказаться: в 16 лет родила Люську от неизвестно кого. Лидия, став бабушкой, не остепенилась. Её родители (иногда наезжали проведать внучку) прознав о подвиге внучки, враз разболелись и вскоре покинули сей грешный мир. Лидия с дочкой поступила, как в своё время поступили с ней: захотела, доча, взрослой жизни, флаг тебе в руки, на меня не рассчитывай. И свалила на родину в освободившийся дом. А Вероника с дитём осталась в Ленинграде жить-поживать. Школу, разумеется, не окончила, профессии никакой, знакомые устраивали её на халтуры: квартиру убрать, сделать косметический ремонт. Тем и перебивалась. Плюс мужики, которые, надо думать, не бесплатно ходили табунами с обязательной ночёвкой. В этой затхлой атмосфере и росла Люська.
К тому времени моя личная жизнь окончательно разладилась. Фронтовые раны, вернее их последствия, привели к тому, что, пардон, исчезла моя мужская сила. Моя жёнушка была на десяток лет моложе, плюс к моменту менопаузы у неё потребность в постели на порядок возросла. Недовольство переросло в неприязнь. Итог закономерен: жена нашла другого, помоложе, поздоровее. Уехали на Север, зашибать длинный рубль. Детки почему-то приняли её сторону, относились ко мне, как к прокажённому. А дядю Лёшу боготворили: хорошо зарабатывает, шикарная квартира, автомобиль. По первому хотению магнитофон купил, вожделённые джинсы. Ясное дело: с дефектным папкой они об этом долго ещё могли мечтать. С женой понятно, а вот дети… Жутко обидно было, что за тряпки продались. Ладно бы жили впроголодь, в обносках ходили, так ведь нет. Не пропойца, никогда грубого слова не сказал, не ударил… А, ладно, не буду об этом.
Так вот маленькую Люську мне было очень жалко. Как родную. Бесшабашная мать сутками пропадала, предоставив ребёнка самой себе. Порой позвонит, спросит: как там Люська? Начнёшь её укорять, матюгнется, и повесит трубку. Я как мог, старался хоть чуточку компенсировать недостачу внимания, материнской любви, ласки. И гостинцев Люське покупал, и подолгу на кухне беседовал. Вскоре она настолько привыкла, что свободно заходила ко мне, играла с игрушками, оставшимися от моих детей. А когда бессовестная мать не являлась и ночью, то Люська спала у меня на кресле. И ползунки приходилось ей менять (с последующей стиркой), и кормить с ложечки, и на горшок усаживать. Да и купал не однажды. Короче говоря, мы были как дедушка и любимая внучка. На ночь сказки читал…
И что вы думаете, получил я благодарность за это? Держи карман шире.
Чем взрослее становилась Люська, тем сильнее её тянуло на улицу. Нагулявшись, мать на недельку заявлялась отдохнуть, и тогда Люська почему-то чуралась меня. Мать отпускала её во двор, как иные отпускают своих кошек и собак: нагуляется, проголодается и вернётся.
На мои замечания следовал хлесткий, как пощёчина, ответ:
— Не суйся старый хрен в мою жизнь!
Благодарность… Она была в такой же немыслимой дали, как обещанная нам демократия, хорошая жизнь и достойная пенсия.
Люська взрослела на глазах. Становилась всё грубее, независимее. Уже в 13 лет начала курить, иногда приходила под хмельком, и по-взрослому крыла мать матом. Слишком вольный образ жизни матери постепенно становился и образом жизни самой Люськи. Мать по-прежнему моталась неизвестно где, непонятно где работала, порой по три-четыре дня не появлялась. И тогда Люська отрывалась по полной: наша квартира превращалась в проходной двор. Молодёжь табунами паслась, устраивая настоящий бордель. И опять я шёл за помощью в милицию. Беседовали, предупреждали — и только. Люська на пару дней угомонится: гостей поменьше, музыка потише. Однако меня при этом в упор не замечала, а если и замечала, то только чтобы оскорбить, наговорить грубостей.
— Люся, как тебе не совестно. Я тебя с ложечки кормил, ползунки менял…
— Ну и дурак! Тебя просили? Какого же хрена ты совался? Может, у тебя страсть к маленьким девочкам? Ты точно меня не насиловал? Ты ж, говорят, как евнух…
Что тут скажешь? Уйду к себе, как оплёванный. Будь я чуточку послабее, давно бы наложил на себя руки…
К тому времени моя личная жизнь окончательно разладилась. Фронтовые раны, вернее их последствия, привели к тому, что, пардон, исчезла моя мужская сила. Моя жёнушка была на десяток лет моложе, плюс к моменту менопаузы у неё потребность в постели на порядок возросла. Недовольство переросло в неприязнь. Итог закономерен: жена нашла другого, помоложе, поздоровее. Уехали на Север, зашибать длинный рубль. Детки почему-то приняли её сторону, относились ко мне, как к прокажённому. А дядю Лёшу боготворили: хорошо зарабатывает, шикарная квартира, автомобиль. По первому хотению магнитофон купил, вожделённые джинсы. Ясное дело: с дефектным папкой они об этом долго ещё могли мечтать. С женой понятно, а вот дети… Жутко обидно было, что за тряпки продались. Ладно бы жили впроголодь, в обносках ходили, так ведь нет. Не пропойца, никогда грубого слова не сказал, не ударил… А, ладно, не буду об этом.
Так вот маленькую Люську мне было очень жалко. Как родную. Бесшабашная мать сутками пропадала, предоставив ребёнка самой себе. Порой позвонит, спросит: как там Люська? Начнёшь её укорять, матюгнется, и повесит трубку. Я как мог, старался хоть чуточку компенсировать недостачу внимания, материнской любви, ласки. И гостинцев Люське покупал, и подолгу на кухне беседовал. Вскоре она настолько привыкла, что свободно заходила ко мне, играла с игрушками, оставшимися от моих детей. А когда бессовестная мать не являлась и ночью, то Люська спала у меня на кресле. И ползунки приходилось ей менять (с последующей стиркой), и кормить с ложечки, и на горшок усаживать. Да и купал не однажды. Короче говоря, мы были как дедушка и любимая внучка. На ночь сказки читал…
И что вы думаете, получил я благодарность за это? Держи карман шире.
Чем взрослее становилась Люська, тем сильнее её тянуло на улицу. Нагулявшись, мать на недельку заявлялась отдохнуть, и тогда Люська почему-то чуралась меня. Мать отпускала её во двор, как иные отпускают своих кошек и собак: нагуляется, проголодается и вернётся.
На мои замечания следовал хлесткий, как пощёчина, ответ:
— Не суйся старый хрен в мою жизнь!
Благодарность… Она была в такой же немыслимой дали, как обещанная нам демократия, хорошая жизнь и достойная пенсия.
Люська взрослела на глазах. Становилась всё грубее, независимее. Уже в 13 лет начала курить, иногда приходила под хмельком, и по-взрослому крыла мать матом. Слишком вольный образ жизни матери постепенно становился и образом жизни самой Люськи. Мать по-прежнему моталась неизвестно где, непонятно где работала, порой по три-четыре дня не появлялась. И тогда Люська отрывалась по полной: наша квартира превращалась в проходной двор. Молодёжь табунами паслась, устраивая настоящий бордель. И опять я шёл за помощью в милицию. Беседовали, предупреждали — и только. Люська на пару дней угомонится: гостей поменьше, музыка потише. Однако меня при этом в упор не замечала, а если и замечала, то только чтобы оскорбить, наговорить грубостей.
— Люся, как тебе не совестно. Я тебя с ложечки кормил, ползунки менял…
— Ну и дурак! Тебя просили? Какого же хрена ты совался? Может, у тебя страсть к маленьким девочкам? Ты точно меня не насиловал? Ты ж, говорят, как евнух…
Что тут скажешь? Уйду к себе, как оплёванный. Будь я чуточку послабее, давно бы наложил на себя руки…
Страница 1 из 3
