Нуар

Страх владел не только ей — в эти внешне безмятежные весенние дни страх владел всем городом. В Кракове началась эпидемия странных, необъяснимых смертей: почти каждое утро находили человека, как правило, молодого мужчину или девушку, еле живого от потери крови и с прокушенным горлом. Любая врачебная помощь оказывалась бесполезной: на вторую ночь жертва непременно умирала. В больницу, где работала Агнешка, чуть ли не каждый день привозили очередной полутруп, делали переливание крови, а ночью… Что происходило ночью, никто не знал, потому что дежурные сестры, несмотря на все запреты, сбегали из блока 18-С, предпочитая отсиживаться в ординаторской. При любых других обстоятельствах подобная халатность непременно каралась бы увольнением, но дежурные врачи во время обходов по ночам сами старались держаться подальше от блока 18-С и делали вид, будто не замечают, что больные оставлены без помощи вопреки всем правилам и предписаниям. На долю Агнешки также выпало несколько ночных дежурств, и она с ужасом вспоминала эти бесконечные часы в ординаторской, когда все сидели тесным кружком, пили чай и пытались поддерживать видимость непринужденного разговора, а на самом деле чутко прислушивались. И Агнешка понимала, что если царящая в больнице тишина будет нарушена хоть каким-то посторонним звуком, они все сойдут с ума от страха.

Полиция откровенно бездействовала. Знакомый Агнешке и Феликсу офицер с нездорово-красным цветом лица поначалу довольно рьяно взялся за дело. О «краковском кошмаре» писали все газеты — от бульварного«Супер-Экспресса» до вполне респектабельной«Выборчи» даже в теленовостях показали сюжет на эту тему, и офицер понимал, что если он раскроет эту цепь преступлений и поймает таинственного маньяка (кем, как не маньяком, должен быть тип, вытворяющий такое!), то прославится на всю страну. Но по мере того как дело обрастало все новыми жуткими подробностями, внутренний голос стал все настойчивее нашептывать ему, что одновременно с уникальной возможностью прославиться для него растет не менее уникальная, но гораздо менее отрадная вероятность однажды ночью почувствовать на своей шее чьи-то зубы. По этой причине его служебное рвение стало мало-помалу уменьшаться, а следствие, как писали газеты, зашло в тупик.

Никто не мог чувствовать себя в безопасности. Официальная версия, согласно которой все убийства совершил неведомый маньяк, не внушала доверия, и стали оживать самые причудливые суеверия. Жители Кракова, и ранее славившиеся своей набожностью, пребывали в какой-то религиозной горячке. Жертв предполагаемого маньяка по настоянию родных перед похоронами три дня отпевали в костелах, и был даже зафиксирован случай (о чем писал «Супер-Экспресс»!), когда родственники одного из погибших были застигнуты сторожами кладбища за раскапыванием могилы. Трехдневной панихиды показалось им недостаточно, и для большей эффективности они решили извлечь тело своего дорогого усопшего и обезвредить его старинным народным способом — при помощи осинового кола. Это происшествие, в красках описанное таблоидом, прекрасно иллюстрировало настроение горожан в ту весну.

Агнешка не могла не бояться вместе со всеми. У нее было даже больше оснований для страха, чем у всех остальных, поскольку она работала в больнице, где люди умирали прямо на ее глазах. Так же, как и все, она приносила домой из костела Святые Дары и повесила в изголовье кровати распятие, хотя в глубине души сомневалась в действенности этих мер, ибо преступник, кем бы он ни был, не боялся никакой религиозной атрибутики. Медсестры несколько раз вешали на шею жертвам, прибывавшим в блок 18-С, нательные крестики, но ночью пациенты все равно умирали, стало быть, кресты их не спасали.

Почти бегом Агнешка пересекла парк, заскочила в подъезд своего дома, и только поднявшись на лифте на свой этаж, слегка перевела дух.

Дверь квартиры была закрыта всего на один замок, тогда как утром Агнешка закрыла ее на два. В гостиной горел свет, хлопали дверцы шкафов, шумно отодвигались и задвигались ящики.

Может, Феликс вернулся? Последний раз Агнешка видела его три дня назад, когда он сообщил ей, что между ними все кончено. К такому повороту событий Агнешка была одновременно готова и не готова. Готова — поскольку с некоторых пор ощущала, что их взаимные чувства, кажется, начали охладевать. Не готова — потому что ее отношения с Феликсом были, что называется, «серьезными»: как-никак, целый год совместной жизни. Поэтому втайне Агнешка надеялась, что со временем Феликс к ней вернется. Тем более что почти все свои вещи он оставил у нее на квартире, сказав, что заберет потом. Квартиру, которую они снимали вместе, Феликс оставил ей.

-Феликс? — позвала Агнешка. — Феликс, это ты?

Не дожидаясь ответа, она вошла в гостиную и увидела Тадеуша, который, что-то ища, увлеченно рылся в шкафу.

-Тадзьо, что ты делаешь? — возмутилась она, глядя на груду небрежно вытряхнутых из шкафа вещей.

-Мне нужны рисунки Феликса, — ответил тот, не прекращая своих лихорадочных поисков. — Куда же он их засунул?