Нуар

— Фельо, тебе хорошо? — Не знаю… наверное… да… о-о-о, Стефан!

Было непривычно. С Агнешкой, с другими девушками, даже с Тадзьо Феликсу вечно приходилось демонстрировать свою мужественность. Все они постоянно чего-то ждали от него, и это раздражало и утомляло. Сейчас все было иначе. Полностью отдавшись во власть Стефана, безоглядно доверив ему свое тело, Феликс наконец-то обрел возможность получать.

Боль появилась, но тут же растаяла в водовороте новых, ранее не изведанных ощущений. И постепенно из этого водоворота возникло нечто, заполонившее собою все существо Феликса. Он почувствовал, что полностью растворяется в Стефане, сливаясь с ним воедино. Ритмичные движения Стефана внутри него странным образом убаюкивали, подобно одурманивающим звукам «Lullaby»:

… Be still be calm be quiet now my precious boy.

Don't struggle like that.

Or I will only love you more.

For it's much too late.

To get away or to turn on the light.

The Spiderman is having you for dinner tonight.

В голове Феликса шумело, под закрытыми веками плыли цветные сполохи, сердце закатывалось непонятно куда. И все же он нашел в себе силы простонать: — Стефан… Ты именно так меня хотел? — Не совсем, любовь моя, — голос Стефана донесся до него словно откуда-то издалека.

Кем они были теперь? Соединившимися в пароксизме страсти любовниками? Плотью и духом? Одним существом? Впрочем, это уже не имело для Феликса никакого значения.

В тот миг, когда его тело напряглось перед тем, как забиться в экстазе, зубы Стефана сомкнулись на его шее, и это показалось Феликсу продолжением оргазма.

А Роберт Смит продолжал петь:

And I feel like I'm being eaten.

By a thousand million shivering furry holes.

На Феликса мгновенно навалилась такая слабость, что он не смог даже вскрикнуть. Кружилась голова, не хватало воздуха, и еще вдруг стало отчего-то ужасно холодно. Холодок возник в кончиках пальцев и, когда они заледенели, стал распространяться дальше, к сердцу, которое по-прежнему, словно по инерции, судорожно колотилось.

… Стефан пил, содрогаясь и захлебываясь. Никогда за всю свою более чем трехсотлетнюю жизнь он не испытывал ничего подобного. Кровь Феликса обжигала ему горло, словно расплавленный свинец, доставляя столько же мучений, сколько и восторга. Стефан чувствовал, что еще немного — и наслаждение убьет его. Надо было остановиться. Тем более что Феликс уже не проявлял никаких признаков жизни, бессильно обвиснув в объятиях своего убийцы-любовника. Сделав над собой отчаянное усилие, Стефан оторвался от глубоко прокушенной артерии и осторожно уложил голову Феликса на подушку. Лицо Феликса налилось синеватой бледностью, из-под полузакрытых век виднелись полоски белков. Распростертое на диване тело выглядело абсолютно безжизненным. Стефан забеспокоился. Неужели он совершил непоправимое? У него же почти нет опыта. Он делал это всего один-единственный раз. А ведь так важно уловить тонкую грань между не-жизнью и смертью!

— Фельо, пожалуйста, не умирай, — отчаянно простонал он. — Я не прощу себе, если убил тебя…

Своими острыми ногтями Стефан вспорол извилистую вену на шее в том самом месте, где уже был глубокий странный шрам. Он приподнял голову Феликса, прижимая ее к своему горлу. И в следующий миг его кровь — темная, густая, тягучая, не похожая на обычную человеческую кровь — потекла в полуоткрытые губы Феликса.

Едва первые ее капли обожгли его горло, он открыл глаза. Стефан был готов плакать от счастья: если Феликс очнулся, это значило, что все получилось. Взгляд Феликса был осмысленным, и, когда он заговорил, слова прозвучали ясно и отчетливо: — Сейчас я умираю, да?

-Нет, Фельо, — облегченно вздохнув, ответил Стефан, — Наоборот, ты только рождаешься. Не надо бороться со сном, засыпай. А когда ты проснешься, я буду рядом.

Губы обоих были в крови: кровь Феликса — на губах Стефана, а кровь Стефана — на губах у Феликса. Когда они поцеловались, их кровь смешалась, и этот кровосмесительный поцелуй был последним, что ощутил Феликс, прежде чем наступила тьма.

— Господи, Владыка! Твоей милостью в вере прожившие вечный покой обретают. Благослови могилу сию и пошли ангела Своего хранить ее. Когда мы предадим тело раба Твоего Феликса земле, прими его в свет лица Своего и со святыми Своими дай ему возрадоваться Тебе навечно. Ради Христа, Господа нашего, аминь.

Звучный, хорошо поставленный голос ксендза лился ровно, без каких-либо эмоций. Ладан курился в воздухе, подсвеченном разноцветными лучами солнца, проникавшими сквозь витражные стекла костела.

-С верою в Иисуса Христа мы благоговейно приносим тело этого человека на погребение. Помолимся же с верою в Господа, дающего жизнь всему живому…