Нуар

… Лето в замке Сейт промелькнуло как одно мгновение. Время вдруг ускорило свой ход в сотни, если не в тысячи раз, и Феликс, который некогда с трудом представлял себе, как проживет сто, двести, триста лет, не сойдя при этом с ума от тоски, теперь начинал думать, что и вечности ему будет мало. Возможно, причина заключалась в том, что раньше Феликсу принадлежали равно и ночи и дни, теперь же — только ночи, которые к тому же в летнюю пору были так коротки, что едва хватало времени на охоту. А, может, дело было в счастье: раньше жизнь тяготила Феликса, теперь же была исключительно в радость, и хотелось наслаждаться каждым мгновением. Он с трудом расставался с прошлым. Первое время, пробуждаясь на закате, он удивлялся, видя вместо своей привычной тесноватой спальни просторный, богато убранный склеп, а вместо затылка Агнешки — точеный профиль Стефана. Потом Феликс медленно припоминал, где он и кто он теперь, и все же ему хотелось ущипнуть себя, чтобы окончательно увериться, что это не сон. Обычно он пробуждался раньше Стефана, который, как выяснилось, был любителем подольше понежиться в постельке. Иногда (смотря по настроению!) Феликс позволял ему это, иногда будил любимого нежным поцелуем, а иногда принимался бесцеремонно щекотать его, отчего Стефан с визгом пулей выскакивал из их общей постели.

— Вот уж не думал, что вампиры так боятся щекотки, — усмехался Феликс.

— Не все — только я. Наверное, потому что я жутко ревнивый, — гордо ответствовал князь Баторий.

Они подолгу занимались любовью. Иногда к ним присоединялась графиня Радзивилл, но это случалось не часто: Барбара предпочитала объятия простых смертных.

— Удивляюсь, Фельо, как тебе только не надоест обнимать эту маленькую ледышку, — говаривала она, с улыбкой наблюдая за постельными развлечениями Феликса и Стефана. — Мой милый братец, конечно, много чего умеет, но… ах, нет ничего лучше живых юношей!

— Еще бы, секс и ужин в одном флаконе, — хмыкал в ответ Феликс.

Прохладное тело Стефана, как и прежде, пробуждало в нем жгучее желание. Более того: теперь, когда Феликс тоже стал вампиром, это тело сделалось для него еще ближе и дороже, вызывая приятное чувство физического единения и кровной родственности. Впрочем, они ведь и впрямь породнились, обменявшись кровью.

Стефана по-прежнему сильно умиляла и невероятно забавляла боязнь любовника причинить ему боль.

— Фельо, ты обращаешься со мной так, словно боишься, что я вот-вот рассыплюсь, — со смехом говорил он Феликсу во время их любовных сцен. — Уверяю тебя: несмотря на мой трехвековой возраст, я еще довольно крепок. Ты можешь действовать в полную силу, я выдержу…

— Замолчи, глупый, — Феликс пригубливал тело Стефана, словно драгоценный бокал тончайшего хрусталя, осторожно гладя его узкую худую грудь и легонько целуя причудливый шрам на тонкой шее (теперь Феликс знал, что это такое!). — Неужели ты до сих пор не понял? Для меня ты всегда будешь таким: хрупким и нежным, словно ночной цветок…

По ночам обитатели Сейта втроем наведывались в близлежащие поселки или изображали автостопщиков на варшавской трассе. А однажды им крупно повезло: в Сейт заявилась компания юных искателей приключений, которые решили забавы ради провести ночь в знаменитом проклятом замке. Этих ребят было трое — из них, как и следовало ожидать, домой не вернулся ни один.

Балов больше не было, но гости в замок наведывались постоянно, в основном для того, чтобы познакомиться с Феликсом. Каждый новый член немногочисленного сообщества вампиров представлял интерес, а уж любовник князя Батория — тем более. Феликс узнал, что всю свою жизнь Стефан слыл легкомысленным ветреником, и то, что на триста шестьдесят девятом году жизни он вдруг изменил свои привычки, не могло не удивлять его знакомых. «Видимо, я старею» — смеялся князь, когда его напрямую спрашивали об этом. Феликс производил на всех новых знакомых самое благоприятное впечатление, что очень радовало графиню Радзивилл, которая была не чужда легкого светского тщеславия. Впрочем, Стефан со своими домочадцами не только принимал гостей, но и сам наносил визиты. Феликсу особенно запомнился визит в Варшаву к какому-то вампирскому семейству на музыкальный вечер, где Стефан с сестрой снискали шумный успех, исполнив дуэт Нерона и Поппеи из оперы Монтеверди «Коронация Поппеи»

Но главное — Феликс теперь рисовал, много рисовал. Стефан направо и налево хвастался своим портретом, и графиня Радзивилл пожелала, чтобы Феликс изобразил и ее (она позировала ему в образе нимфы на у искусственного источника в парке!), а следом посыпались заказы и со стороны друзей дома, так что без работы он не сидел ни дня (точнее, ночи!). Теперь, с обострившимся зрением, с усилившимися чувствами, со способностью подмечать и передавать любые нюансы, на которые человеческий глаз не обращал внимания, Феликс чувствовал, что он действительно может стать мастером… когда-нибудь. В конце концов, просто невозможно не научиться рисовать тому, у кого впереди целая вечность!