Нянька

В тот вечер с облегчением вздохнул весь поселок, словно тяжелая ноша свалилась с плеч каждого. Придя домой, каждый позволил себе рюмочку-другую, потому как радость была с таким горьким послевкусием, что её нужно было чем-то запить.

Сколько бы я ни объясняла маме, сколько бы я ни искала подходящих слов — получила сполна. Она никогда не била меня до этого дня. Мне казалось это неправильным, мне казалось это неверным — получать за то, что помогла другу. Я говорила маме, что это Анька попросила меня посидеть с ней. Я говорила, что Анька боялась идти домой, и ей нужна была моя поддержка. Это Анька попросила остаться с ней, потому что одной ей было страшно. Это все Анька…

Боящийся несовершенен в любви.

Смотрю, как его спина, выгнутая дугой, плавно качается вслед за движениями рук — неспешно, размеренно, ритмично. Я отрываю от него взгляд и обвожу глазами его двор и дом — неизвестно откуда она появится. Если вообще появится. Снова возвращаюсь взглядом к раскрытой пасти «Ская» — капот нараспашку, и Кирилл, согнувшись в три погибели, пытается подлатать железного друга (он же — спальня, он же — место идолопоклонства большинства молодых девушек нашего района от шестнадцати и старше). Если эта тварь реагирует на конкретных людей, то сейчас самое время начать оглядываться по сторонам. Я снова обернулась и осмотрелась — никого и ничего. Тихий воскресный вечер, когда все рассредоточились по своим норкам в ожидании темноты, закатное зарево на полнеба и сонная перекличка воробьев где-то очень далеко. Я поежилась от своих собственных замыслов. Тим сказал, что неплохо бы удостовериться, что все, что я вижу, и правда — небылицы, плод моего воображения. В чем я очень сомневаюсь, иначе как объяснить блондинку и её сумку? Но если все пойдет так же, как и в тот вечер, что я буду делать? По нутру пробежала мерзкая судорога, внутренности стали холодными и тяжелыми, окаменев внутри мешка из кожи под названием Я. Чем дольше стою, тем меньше шансов, что я решусь на что-нибудь хотя бы в этом полугодии.

—  Привет, — выкрикиваю я. Получается слишком уж громко, и я тут же начинаю жалеть о том, что затеяла. Мне становится нехорошо.

Кирилл поворачивает голову на мой голос и смотрит на меня, поверх собственного плеча:

—  Привет, — говорит он и разворачивается ко мне. Драная, грязная футболка, толстовка с разодранным карманом и парой жирных пятен от масла, джинсы, срок годности которых миновал еще сто лет тому назад. Я быстро пробегаюсь глазами по высокому телу, а затем снова осматриваю его задний двор и ту часть дома, что смотрит на нас. Снова смотрю на него:

—  Хотела извиниться, — говорю и краснею.

Он вроде тоже смущается, потому как опускает глаза, смотрит на свои руки, вытирает их замасленной тряпкой. А затем он поднимает взгляд на меня — ни хрена он не смущен, он улыбается, почти смеется:

—  За что?

За то, что тебе так просто удалось раздеть меня? За то, что ты видел меня в одном нижнем белье? Что же в нем такого? Нет, ну серьезно? Как же так получается — есть люди, для которых поднять глаза на объект своей страсти — огромная проблема, а есть те, кому не проблема этот объект страсти раздеть — они проделывают это с легкостью фокусника, вынимающего кролика из шляпы каждые выходные, праздники, юбилеи и дни рождения вот уже тридцать два года кряду в ожидании заслуженной пенсии.

За то, что, пока ты пыхтел надо мной, я смотрела, как страшная черная тварь ползала по потолку.

—  Ну, я… — оглядываясь, шарю глазами по сторонам, — … я дала «заднюю».

Кирилл смеется, а я чувствую, как жар заливает мои щеки так густо, так жарко, что они вот-вот вспыхнут. Я незаметно бросаю взгляды по сторонам.

—  Это не страшно. Такое бывает.

—  То есть, я такая у тебя не первая?

Он кивает, а я всматриваюсь в темнеющие углы, сгущающиеся сумерки и жду, что темнота оживет, прямо на моих глазах превращаясь в вытянутый череп с извивающимися волосами-щупальцами.

—  Значит, ты не думаешь, что я того? — кручу пальцем у виска.

Он пожимает плечами, и его губы поджимаются, а уголки быстро скользят вниз, чтобы мгновением позже снова превратиться в ухмылку:

—  Не сильнее тех, кого я знаю, — говорит он.

Мне очень хочется ему верить, потому что сейчас, когда мне неловко до тошноты, мне очень нужно, чтобы в это самое мгновение произошло одно из двух — либо я ему поверю и буду жить долго и счастливо, либо в считанные секунды из темноты вынырнет то, что двигается так, словно одной ногой стоит на электропроводе.

Но время идет, секунды беззвучно пролетают над нашими головами, и никто не появляется. Мы одни среди сгущающегося сумрака, среди пения птиц где-то на вершинах деревьев и высоковольтных проводов, среди весны, что пахнет летом, которое так близко, что рукой подать — протяни ладонь — и почувствуешь, как твои пальцы погружаются в море тридцатиградусного тепла и солнца, обжигающего кожу, придавая ей кофейный или золотистый оттенок.

За забором слышится гудок и крики молодых глоток — сильных и слегка хриплых. Они зовут Кирилла Бредовым.