Нянька

Глава 5. Где мы двое?

Мамина рука резко поднимается, описывая в воздухе широкую дугу, и со всей силы лупит по моей щеке. Мне больно. Хотя не столько больно, сколько обидно.

—  Еще раз… — шипит мама, и я вижу, как трясется её тело, — еще раз ты выкинешь что-то подобное… — её глаза красны, под ними залегли синяки размером с мой кулак, — … я тебя посажу на домашнее обучение, и ты света белого не увидишь! Ясно тебе? — шипит она сквозь слёзы, и тонкие паутинки слюны слетают с её губ. — Ясно???

Я киваю. Я потираю щёку и молча киваю в ответ. Я смотрю, как трясется на её шее золотая цепь с крестиком, вторя беззвучному такту дрожи её тела, и думаю, что получила, в общем-то, ни за что. Это была не моя идея, и я сказала маме об этом. Лучше бы не говорила, конечно, но на тот момент я так испугалась выражения её лица, что выдала Аньку с потрохами.

Боящийся несовершенен в любви.

—  Если я еще раз услышу хоть слово об Аньке, я тебе голову оторву!

Я снова киваю. Нужно было молчать. Но я — трус.

—  Ты поняла меня? — мамино дыхание доносится до меня отголосками её запаха, и я понимаю, что тру щеку все сильнее и сильнее. Мне уже больно не от удара, а от того, что я натерла себе кожу.

—  Пошла к себе в комнату!

Я разворачиваюсь и бегу наверх. Всей душой желая громко хлопнуть дверью, я закрываю её так тихо, что даже мыши не догадались бы, что я наверху. Я сажусь на край кровати и думаю, как все нелепо получилось. Я не собиралась её пугать, у меня даже мысли не было обидеть её и заставить поволноваться, но по-моему, все восприняли это именно так — мое желание поквитаться за детские обиды. Все, кто помогал маме искать меня. Ох, как же много было взрослых! И все они смотрели на меня по-разному — калейдоскоп лиц, среди которых мелькает бледное лицо моего отца, родителей Бредового, и все они смотрят на меня с осуждением, тоской, жалостью, а некоторые с тем же гневным выражением, что еще долго не покинет лицо моей матери. Но большая часть смотрела на меня с облегчением. Еще бы! Три дня — немалый срок. За три дня можно нафантазировать себе все, что угодно — мой труп на дне колодца, части моего тела на заброшенном пустыре, запакованные в отдельные мешки, или переломанное до неузнаваемости, начинающее смердеть где-то в заброшенной канаве рядом с трассой, тело. Вариантов — масса, а три дня — очень большой срок. Нас с Анькой искали всем поселком (так называют наш район города те, кто живет в нем). Прочесали все улицы, прошерстили все подворотни, и в самую первую очередь прошлись по всем наркопритонам в нашем, не самом благополучном, районе. Забавно, но после этого к моим поискам подключились даже наркоманы, и дело пошло быстрее и информативнее, нежели, когда к делу подключилась милиция. Дети все-таки. Как оказалось, для большинства наркоманов это тоже свято, по крайней мере для тех из них, у кого еще остались святыни. А может, лишь потому, что все мы знаем друг друга слишком близко, слишком хорошо, ведь частные дома не умеют хранить секреты, и здесь люди все еще знают своих соседей в лицо — слишком мало людей, слишком низкие заборы, слишком ярко горят окна по ночам, и тут не до тайн — тут так много общего, что интимным здесь остается лишь то, что происходит в постели (да и то не всегда).

Нашли нас рядом с тем самым мостом, в нескольких метрах от него, на противоположном берегу. Мы сидели под огромной, раскидистой елью, которая скрывала нас длинными лапами, спускающимися до самой земли. Наверное, поэтому заметили нас не сразу. А когда увидели, события понеслись так быстро и громко, что мы перепугались — я вжалась спиной в ствол и огромными глазами смотрела, как совершенно незнакомые люди подбегают, бухаются на колени и осматривают меня, вцепляясь в руки, ноги, голову, облегченно вздыхая и плача от радости, остальные кричат, передавая по цепочке, что я нашлась — живая и невредимая (тогда еще не было такого количества «сотовых»). Цепочка все кричала и кричала, возвещая о том, что я жива, пока, наконец, не явилась мама — вся в слезах, с красными, ввалившимися от горя, глазами, трясущимися руками и засаленными, всклокоченными волосами (это было самым первым признаком того, что мама не на шутку испугалась, потому как в обычные дни её прическа безупречна). Её плач я не забуду никогда — это был сдавленный хрип, временами прерывающийся диким подвыванием. Плакала она так неистово, и плач её лился не из горла — он шел откуда-то из груди, вырываясь дикими воплями радости и боли из самого сердца, он волнами расходился от неё, заставляя плакать всех вокруг — женщины, молодые парни и девушки, взрослые матерые мужики рыдали, словно дети. Она вцепилась в меня, и я чувствовала, как её трясет — крупно, неудержимо, словно её тело ей больше не принадлежало. Она крепко прижимала меня к себе и рыдала на весь лес.