Нянька

Еще один шаг — я слышу скрип старого дерева, пожалуй, слишком гнилого, чтобы не бояться ступать на него, но мне некуда деваться. Следующий шаг отделяет меня от земли, и я зависаю над пропастью в десяток метров, удерживаемая лишь старыми, прогнившими досками. Внизу — камни, холодные и острые, а под ногами — трухлявое дерево — весьма ненадежная перспектива, но кто вообще может похвастаться чем-то большим? Большая часть из нас идет по хлипкому, старому мосту, который вот-вот рухнет и держится исключительно на честном слове: нелюбимая работа и грядущий кризис с последующим сокращением штата, а вам сорок три и уже поздно учиться на врача или юриста; неверный супруг, который недавно отметил третью годовщину знакомства со своей любовницей, и вы уже не понимаете, кто из вас любимая жена в гареме; бестолковый сын, которые не хочет учиться, не хочет в армию, не хочет работать — он вообще ничего не хочет, кроме как трахать баб на заднем сиденье своей машины; своенравная дочь, которая не умеет и даже не хочет учиться находить общий язык со своими сверстниками, и вы в сотый раз представляете её старой девой в окружении двух сотен вонючих кошек разных мастей. У всех — свой мост и свои камни, и все, на что нам остается надеяться — что тот, кто строил его, был подкован в строительстве мостов и не прикарманил себе половину тех гвоздей, что должны были быть вбиты в эти доски. Что он достаточно трудолюбив, чтобы сваять что-то настолько крепкое, что оно держит вас вот уже пятнадцать лет, и продержит еще… сколько? Всем интересен этот вопрос, и никто не знает на него ответа. Все, что нам остается — шагать вперед по трухлявым доскам и тихо шептать себе под нос — Господь — пастырь мой, на тебя уповаю я…

Я встала посредине моста, закрыла глаза и замерла. Боюсь смотреть вниз не потому, что боюсь высоты, а потому, что боюсь памяти — я до сих пор вижу её там внизу, на острых холодных камнях. Я бросила её там. Оставила одну.

Боящийся несовершенен в любви.

Для любви нужна смелость. Слишком много смелости — столько, чтобы на двоих хватило, а у меня нет даже на меня одну.

Стою с закрытыми глазами и трясусь от страха. Что же ты медлишь, тварь? Где ты? Звала меня, звала, а сама не являешься. Открываю глаза и смотрю.

Никого.

Кругом лес и тишина, кругом полумрак и прохлада. Стискиваю зубы и тихо шепчу:

—  Волки воют за углом, мы с тобой…

Воздух сжимается.

—  … гулять идем. Мимо старого крыльца…

Марево из прозрачного киселя дрожит в нескольких метрах от меня. Я еле дышу:

—  …, где видали мертвеца. Речку бродом перейдём, где сомы… — вздрагиваю и трясусь, пошатываясь на подгибающихся коленях, потому что в нескольких шагах от меня воздух становится плотным, полупрозрачным, как матовое стекло, — … размером с дом. Мимо кладбища… Господи… — хриплю я, потому передо мной уже не воздух. Жадно хватаю ртом кислород, цепляюсь холодными руками за перила, но продолжаю, — …, где нас зомби чмокнет в правый глаз. А за кладбищем лесок… — тараторю я, слыша, как воздух в моих легких шелестит, словно полиэтиленовый пакет, а голос становится все тише, дрожит все сильнее, потому что впереди меня — тощий торс и длинные, тонкие конечности с обгорелыми пальцами, — …, а в лесу глубокий лог… — я делаю шаг назад, но в этом уже нет никакого смысла — я вижу вытянутый череп и щупальца мертвой плоти, двигающиеся как змеи, — … и колодец там без дна…

Тварь проявляется мгновенно и четко — в одну секунду она материализуется из ничего, превращаясь во что-то черное, жуткое и до ужаса реальное. Что-то, чему нет названия, что настолько страшно, что название ей ни к чему. Она разрывает полотно кожи в нижней части лица, и моим глазам открывается бездна — она мерзко корчится, складывая воздух в слова:

—  Где мы двое?

Твою мать! Пячусь назад и спотыкаюсь о деревянную доску. Шлепаюсь на задницу, глядя на то, как тварь идет на меня — она содрогается, она жутко корчится, словно ей невероятно больно каждую секунду её существования, словно её все время бьет током. Нога — омерзительно тонкая, покрытая обгоревшей кожей, лопнувшей в нескольких местах и сочащейся прозрачной, нежно-розовой слизью, выворачивается так, словно в ней нет сустава, и колено проваливается внутрь и вправо. Тварь дергается и идет ко мне.

—  Где мы двое? — спрашивает она.

Я пячусь назад, я ползу по деревянным доскам:

—  Здесь…

Тварь шагает, выбрасывает несколько кадров и вот вторая её нога обогнала первую, а черное тело склоняется надо мной, узкое, вытянутое лицо зависает в нескольких сантиметрах от моего носа:

—  Где мы двое?

Я скулю, я плачу:

—  Здесь.

Голова твари ощетинивается тонкими, равными щупальцами — они поднимаются вверх, они окутывают меня живым облаком, они нацеливают тонкие иглы прямо на мое лицо, целясь куда-то в правый глаз…

—  Где мы двое?

—  Чего ты хочешь от меня? — кричу я, закрывая лицо руками.